Хроники пепельной весны. Магма ведьм - Анна Альфредовна Старобинец

– Что ж, пастырь. Это будет вечно на твоей совести – что я умираю грешницей.

Она взглянула на него не с осуждением даже, а с бесовским, веселым злорадством, подняла перетянутую жгутом руку – и воткнула осколок зеркала себе в шею. Кровь брызнула на Кая, и к золотистым его веснушкам добавилась россыпь алых.

Он судорожным движением вытащил из кармана сутаны позолоченное Священное яблоко и, стараясь не замечать исходившее из ее горла хлюпанье, затараторил:

– Грешница Юлфа из рода Ледяных Лордов, дабы Господь отпустил тебе на смертном одре все грехи и принял тебя к себе, поцелуй сей Священный плод!

Он поднес к ее губам Золотое яблоко, но она не пошевелилась. Немигающие глаза смотрели прямо на Кая, и застывшее в них злорадство уже заволоклось ледяной амальгамой смерти.

25

Обычное кладбище было отгорожено от Кладбища бездушных стеной из туфа. Трех свежих покойников – младшего брата, племянника и бывшую жену – епископ распорядился зарыть рядом с Леей. У самой стены. В знак того, что от бездушных их отделяет совсем немного. На похороны он не явился, сославшись на то, что не может держать поводья, а пешком не дойдет, но все понимали, что это была отговорка, причем нарочито нелепая – кто мешал епископу добраться до кладбища в карете? Он не пришел, чтобы продемонстрировать пренебрежение и неуваженье к усопшим.

Однако же стараниями старосты похороны вышли вполне достойные. После того постыдного срыва Чен больше не прикладывался к псилоциновой настойке, взял себя в руки и организовал для Магнуса, Юлфы и Алекса и торжественную процессию, и оркестр, и позолоченные надгробные яблоки.

– …И сойдет Господь в слепящем сиянии на Блаженные Острова, чтобы дать последний ответ, и живые станут мертвыми, ибо зададут последний вопрос, а мертвые поднимутся из могил, и целителен станет им синий яд небес…

Кай закончил читать псалом о встрече живых и мертвых, перекружился, поцеловал Священное яблоко и подошел к Чену. Тот стоял у могилы доктора.

– Их убил синий яд небес, – сказал Кай. – Это не может быть совпадением.

– Конечно, это не совпадение, – легко согласился Чен. – Алхимик-еретик назвал сотворенный им яд словами из Священного текста, чтобы поглумиться над верой.

– Я не об этом! – Кай покраснел. – Небесновидная краска, которой были обработаны ведьмины платья, – и яд небес. И то и другое изготовил алхимик. Это не может быть совпадением. И там и там – наверняка одно вещество, просто разная концентрация. Понимаешь, Чен? Если в платьях все-таки была не порча, а яд, это изменит ход моего расследования!

Староста взглянул на Кая с недоумением:

– Какая разница, пастырь? Что так, что сяк – Анна все равно виновата в хвори.

– Но мы же должны знать правду! – воскликнул Кай.

– И что эта правда изменит? – печально осведомился Чен. – Способ казни? Не вулкан, а виселица?

Чен смотрел не на Кая, а на четыре свежие могилы, и Кай кожей почувствовал, как староста сдержался, чтобы не сказать еще кое-что: «Если бы не эта твоя никому не нужная правда, если бы ты сразу просто ее казнил без всяких расследований, все они сейчас были бы живы – и доктор, и Юлфа, и Алекс, и моя Лея». Невысказанные слова нависли над старостой тяжелым снеговым облаком, навалились ему на плечи, и Каю вдруг мучительно захотелось обнять его, похлопать по спине, чтобы это облако все же лопнуло черными снежинками слов, чтобы Чен произнес их, и ему бы от этого стало легче. Вместо этого Кай холодно и сухо сказал:

– Задача инквизитора – установить истину. Мне нужен эксперт, который из краски, содержащейся в ткани, выделит яд. Ты знаешь такого, староста?

– Нет, пастырь. Я с такими экспертами не якшаюсь.

– А тот человек, что расписал Золотую церковь, – может, он мне поможет?

– Господь с тобой, пастырь! Это Густав, иконописец, он не сможет сделать из краски яд, это совершенно исключено!

– Почему же исключено? Это просто химическая реакция. Человек, который разводит краску из золота, должен знать химию.

– То, о чем ты говоришь, называется алхимия, пастырь. Это богопротивное дело. Густав – набожный человек, он на такое не согласится. А даже если б и согласился – откуда ж он возьмет краску, платьев же больше нет?

– Есть платье. – Кай опять покраснел. – То, которое я перекупил у паромщика. Я не сжег его.

– Но ведь… так нельзя, пастырь!

– Нельзя уничтожать вещественные улики, представляющие ценность для следствия! – заорал Кай.

Могильщик Виктор обернулся на голос Кая и с ненавистью выдохнул в его сторону тонкую, плотную струйку ягельного дыма.

– Тише, пастырь, – прошептал Чен. – Не стоит кричать, что вы ослушались епископа Сванура и прячете ведьмино платье. На вас могут пожаловаться. Вас тут многие невзлюбили в Чистых Холмах.

– А ты, Чен? Ты тоже меня невзлюбил?

– Поначалу – да, – признался староста. – Но потом я увидел, что человек вы хороший. Вы епископа от смерти спасли. Меня с того света вытащили. И Лее помочь хотели… Я не стану рассказывать Свануру про ведьмино платье. Но вы должны его уничтожить.

– Только после того, как выделю яд!

Лицо у Кая горело. В голове и ушах взбесившимся колоколом стучал пульс. Он почувствовал, как две горячие струйки вытекли из ноздрей, полились по губам и по подбородку. Кровь закапала в снег, как будто вскипела в лице, перестала помещаться под кожей, и излишки выплеснулись наружу.

Чен, заохав, схватил ком снега, приложил игумену к носу и запричитал:

– Вот поэтому, пастырь, вы в последнее время без аппетита и такой бледный! Из-за ведьминого платья, которое вы храните. А теперь еще носовые кровотечения! У епископа ровно так же хворь начиналась.

– Убери! – Кай резко оттолкнул руку старосты и принялся обтирать себе лицо снегом.

– Вот зачем вы так? – расстроился Чен. – Ведь я же хочу помочь.

– Хочешь помочь – приведи мне иконописца.

* * *

Иконописец оглядел игуменский флигель и мрачно уставился на небесновидное платье. Один его глаз был целым, другой почти зарос неровными буграми сожженной кожи и постоянно слезился, как будто иконописец неустанно оплакивал всех, кто отошел к Господу.

Лицо Густава напоминало испорченное глиняное изделие, которое создатель небрежно слепил, потом, не высушив, сунул в печь, и там оно, прежде чем застыть, кипело и пузырилось.

Кай положил небесновидное платье в таз с талой водой и принялся полоскать. Вода окрасилась голубым.

– Вот видишь, Густав? Небесновидная краска легко выходит. Мне нужно, чтобы ты попытался выделить из этой краски смертельный яд.

– Вы испытываете меня, пастырь? – Иконописец отшатнулся от таза.

Покрытые темной коростой