Хроники пепельной весны. Магма ведьм - Анна Альфредовна Старобинец

губы Густава, когда тот говорил, механически смыкались и размыкались, точно две обугленные деревяшки, закрепленные на шарнирах. Удивительным образом это почти не отражалось на его дикции.

– Я не занимаюсь алхимией. Сие есть великий грех.

– Как служитель Церкви, я благословляю тебя совершить этот грех в интересах следствия, – сказал Кай.

Мимика на застывшем лице иконописца отсутствовала, однако, чуть прищурив здоровый глаз, он умудрился выразить недоверие. На фоне общей глиняной неподвижности малейшее мышечное сокращение – на вес золота.

– С чего вы взяли, пастырь, что из краски может получиться смертельный яд?

– С того, что тот, кто придумал рецепт этой краски, приготовил также и яд, представлявший собой белые гранулы. И эти белые гранулы он почему-то назвал «синий яд небес». Я думаю, дело в том, что яд он произвел на основе небесновидной краски.

– И кто же этот «он»? – глухим голосом спросил Густав.

– Алхимик, – ответил Кай.

– Тот самый, которого казнили? – Глаз Густава метнулся к старосте Чену за подтверждением.

– Да, тот. – Чен осенил себя яблочным кругом. – Алхимик Альвар, сын ведьмы Элены.

– Мать алхимика была ведьмой? – заинтересовался игумен.

– Да, пастырь, – подтвердил Чен. – Епископ Сванур казнил ведьму Элену, когда Альвар был еще маленьким. Но порченое яблоко от порченой яблоньки недалеко падает. Хоть мать его и не растила, он все равно вырос ведьмаком и еретиком.

– Я не стану повторять бесовские опыты даже под пытками. – Густав решительно отодвинул от себя таз.

– Я не собираюсь тебя пытать, – поморщился Кай. – И не призываю проводить бесовские опыты. Я прошу тебя помочь мне в проведении следственного эксперимента.

– Даже если бы… даже если теоретически я бы мог такое проделать… – Густав зажмурил здоровый глаз и выпалил: – К тому, что сделано рукой алхимика Альвара, я в жизни не прикоснусь!

Игумен с досадой вздохнул:

– Ему отрубили голову. Альвар умер. Нет смысла его бояться.

– Нет, зло не умирает совсем, – возразил иконописец. – Зло жаждет бессмертия. Уж я-то об этом знаю.

Чен при этих словах принялся суетливо осенять себя яблочными кругами.

– Откуда тебе знать, иконописец? – устало спросил игумен.

Глаз иконописца дерзко блеснул.

– Я был когда-то хорош собой. Меня изувечил алхимик Альвар. Да, именно он облил меня своим жутким кислотным варевом – за то, что я осмелился встать на его пути. – Густав попробовал усмехнуться; на безволосой коросте, заменявшей ему лицо, чуть заметно приоткрылась и снова захлопнулась щель. – На пути к бессмертию.

– Алхимик Альвар пытался создать эликсир бессмертия?

– Не эликсир. Философский камень. Кусок чистейшего льда, начиненный чистейшим золотом. Альвар хотел заменить им свое настоящее сердце и таким образом войти в вечность и вечно творить богопротивное зло.

– Злой брат Кай и его ледяное сердце… – пробормотал игумен.

– Что, пастырь?

– Не обращай внимания, Густав. Каким образом он планировал произвести операцию по замене сердца?

– Я не знаю точно. Альвар соорудил какой-то магический перегонный аппарат, который должен был расплавить и лед, и золото, довести до кипения, пропустить по его венам, а потом опять заморозить.

– Продолжай. Как ты ему помешал?

– Альвар попросил, чтобы я продал ему для этой цели золото самой чистейшей пробы. Видите ли, пастырь, золото для своих красок я из руды добываю сам…

– В Чистых Холмах разве есть золотые месторождения?

– Нет, пастырь. Я добываю золото в Эльдиланде.

– Хорошо. И что же ты сделал, Густав? Отказал алхимику?

– Нет. Я продал ему неочищенное, грязное золото с примесями, надеясь предотвратить создание философского камня. Альвар взял слиток и потребовал, чтобы я ему ассистировал. Я не хотел, но он угрожал мне, и я согласился. Я надеялся, от грязного золота он умрет.

– Он бы умер и от чистого, если бы довел его до кипения и пустил себе по венам, – невозмутимо заметил Кай.

– Нет, пастырь. Чистое золото в сочетании с чистым льдом ведьмаку бы не повредило!

– Хорошо, допустим. Но как же он выжил с грязным?

– Альвар не стал его применять. Он заметил неладное, пришел в ярость, добавил в кипящее варево муравьиную кислоту и облил меня, навеки обезобразив. Имеющий уши да услышит: кислота и кипячение – лучший способ превратить красивое в безобразное. – Иконописец вперился здоровым глазом в игумена. – Это не только лица касается.

* * *

Кай дождался ночи, убедился, что служанка Эльза ушла к себе, и прошел на кухню. Перелил в котелок небесновидную жидкость, натекшую с мокрого платья, туда же плеснул кислоты, которую загодя принес из муравника, и поставил котелок на огонь.

…имеющий уши да услышит…

Кай был уверен: иконописец не только поведал ему собственную историю. Он еще и подсказал, как сделать из небесновидного платья смертельный яд.

…кислота и кипячение – лучший способ превратить красивое в безобразное…

Сам отказался делать, но игумену намекнул. Кай помешал содержимое котелка и усмехнулся, чувствуя, что краснеет: подумать только, служитель Церкви готовит зелье!

Когда поверхность варева покрылась мелкими пузырьками, вдруг резко запахло какой-то пряной приправой, хотя игумен ничего такого не добавлял. Возможно, специи прилипли ко дну котелка, а он не заметил? Что, если они отразятся на ходе эксперимента?

Зелье запузырилось, над котелком заклубился пар, и запах пряностей испарился так же внезапно, как и возник. Зато появилась горечь во рту, защипало язык и горло и замутило – как будто специи мистическим образом оказались Каем проглочены, причем в слишком больших количествах. Потом заныло в груди, дыхание сбилось, и, судорожно пытаясь выцедить из висящего в кухне пара обычный воздух – просто самый обычный воздух, которого всегда было вдоволь, а сейчас не хватало, – Кай понял, что яд удался. Вот только в процессе приготовления он упустил один важный этап, и получились в итоге не гранулы, а ядовитый газ, и он его только что вдохнул. И продолжает сейчас вдыхать.

Он сделал шаг к выходу, осеняя себя яблочным кругом, но кухня завертелась по часовой стрелке вслед за рукой, и Кай пошатнулся и упал на каменный пол, который почему-то оказался черным сугробом и облепил его густой, непроглядной тьмой.

26

Когда рабочая нянька закончила ночное кормление личинок, Ван взял на руки Волосатика и докормил его сам из кувшинчика.

Королева-матка сделала кладку на следующий день после того, как половина стада пала в карусели смерти, а Вана назначили новым стремянным. Яиц было очень много, но Вану сразу же показалось, что они мелковаты, а некоторые и вовсе выглядели помятыми, деформированными. Как будто королева, стремясь восстановить поголовье, отложила яйца слишком судорожно, поспешно. Личинки тоже словно бы торопились появиться на свет до срока. Они вылупились день назад, недоношенные и слабые, и половина сразу