Патруль 7 - Макс Гудвин

— Не тебе рассуждать! — рявкнул Бурятов. — Говори, где ты находишься, младший сержант! Хотя какой ты младший сержант… Ты военный преступник!

— Не могу с тобой согласиться, товарищ майор, — спокойно ответил я. — Хотя какой ты майор… Ты в ОЗЛ работаешь, тебе бы позывной больше подошёл. Дятел, например. Долбишь в одно место, а толку ноль, звук один. Тебя тоже надо в камеру к неграм, чтобы долбил не только ты…

— Ты… — голос Бурятова сорвался на хрип. — Ты вообще понимаешь, что вопрос о вашем ОЗЛ уже стоит на самом высоком уровне⁈ Вашу богадельню с кличками животных и номерами давно надо было прекратить! И тебя вместе с ней!

— А что ты нервничаешь, майор? — спросил я. — Как будто мы лично тебе дорогу перешли. Ты же нас не создавал. Ты просто пришёл на готовенькое.

— Сержант… Слава… — Бурятов вдруг сменил тон. Стал тише, почти доверительным. — Сдайся, а? Пока тебя не обнулили. Пока я могу гарантировать… ну, хотя бы что тебя не убьют при транспортировке.

— Я не Слава тебе, — произнёс я.

— Да какая разница⁈ — взорвался он снова. — Ты не понимаешь, чем это всё чревато! Ну хочешь, я тебе скажу, Четвёртый, завязывай? Надо заканчивать твои похождения. Операция закончилась. И больше плюсов ты от неё не получишь. Только минусы. Один большой минус. На всю оставшуюся жизнь.

Я молчал. Смотрел на дорогу. Словно думая, больше ли минус товарища майора, чем у негров в камере.

— Значит, зверей в ОЗЛ больше нет? — спросил я наконец.

— Нет, Четвёртый. — В голосе Бурятова вдруг появилась усталость. — Больше нет никаких зверей. Ни Енотов, ни Филинов, ни Четвёртых. Всё. Всех расформировали и упразднили. Теперь только звания, фамилии и имена-отчества.

— Понял, — сказал я.

— Ну? — Бурятов ждал.

— Тогда слушай сюда, майор, — я посмотрел в зеркало заднего вида, на пустую дорогу за спиной. — Скажи своим… раз вы убрали наших офицеров, значит, я сам себе теперь офицер. И потому ждите.

— Чего ждать? — в голосе Бурятова прозвучала усталость.

— Медоед идёт домой. — на этой фразе общение прервалось.

— Хорошо сказал. Приложение ОЗЛ уже заблокировано, кстати, — проговорил Тиммейт

В салоне повисла тишина. Только мотор ровно рокотал, неся меня на север.

— Тиммейт, — позвал я.

— Слушаю, Медоед.

— Сколько у нас времени до того, как они объявят меня в розыск уже официально? Через Интерпол, через все каналы?

— Технически, ты уже в розыске, — ответил ИИ. — Но пока только на территории США и по линии картелей. Если Бурятов доложит наверх — а он доложит — то в течение суток твои данные уйдут во все российские силовые структуры, а оттуда в Интерпол. Дней через пять ты будешь в базе как государственный преступник.

— Пять дней, — я кивнул. — До Монтаны доеду.

— Ты всё ещё хочешь к шерифу? Даже после того, как тебя официально объявят врагом собственной страны?

Я посмотрел на дорогу. 165-я уходила вперёд, в холмы Кентукки. Где-то там, на северо-запад, в горах Монтаны, меня ждал человек, который умер полтора века назад и вернулся. С такой же способностью, как у меня.

— Хочу, — сказал я. — Потому что враги — они такие. Пока ты бежишь — ты жертва. А я устал быть жертвой.

— Что ты будешь делать, когда встретишь его? — Тут Тиммейт наверняка имел ввиду шерифа.

— Спрошу, — я нажал на газ, — как оставаться человеком, когда весь мир против тебя.

— Я тебе и так отвечу: твой мир — это твой дом, твой дом там, где твои близкие. Ира уже во Вьетнаме, собак и кошку перевезём, когда определитесь с домом.

— Тиммейт, найди мне место, где я переночую, и чтобы это не была палатка в лесу, — попросил я.

— Делается!

Я свернул с трассы на очередную просёлочную дорогу, когда Тиммейт подал голос:

— Нашёл. В двадцати километрах к северу, городок Бивер-Дэм. Мотель «Beaver Dam Inn» — так себе название, но отзывы хорошие, но плесень кое-где на стенах и посуда пластиковая. Оплата наличными, документы спрашивают для галочки. Хозяин — ветеран, ему плевать, кто ты, если не буянишь.

— Адрес скинь, — сказал я.

— Скинул. Но сначала — покраска. Ты обещал не влипать в истории.

Я вздохнул, съехал на обочину у леса. Достал из бардачка три тюбика с краской, одноразовые перчатки и маленькое зеркальце — Тиммейт — зараза, предусмотрел всё.

— Чёрный, — сказал я, глядя на тюбики. — Светлый был, чёрным стану.

— Анализ показывает, что тёмные тона визуально размывают шрамы на семьдесят процентов. При слабом освещении — до девяноста. Приступай.

Я смешал состав, как было написано в инструкции, надел перчатки. Наносил краску на бороду, на волосы, втирал в корни. Пахло химией и аммиаком. Через полчаса я посмотрел в зеркальце — и оттуда на меня смотрел чужой человек. Чёрная борода, чёрные волосы, тёмные круги под глазами. Шрамы почти не видны — только если присмотреться.

— Ну как? — спросил я.

— Признаюсь, так ты выглядишь даже лучше, — ответил Тиммейт. — Брутальнее. Хотя психологи говорят, что мужчины красят бороду в чёрный, когда переживают кризис среднего возраста.

— Мне до среднего возраста ещё двадцать лет, — буркнул я. — Ладно. Теперь швы.

Рана на левой щеке уже почти затянулась — не до конца, но нитки уже не держали, а больше мешались. И найдя в аптечке маленькие ножницы и пинцет. Я посмотрел в зеркальце, подцепил первую нитку пинцетом и перерезал. Потом вторую, третью и все другие.

— Обработай, — напомнил Тиммейт.

Я приложил спиртовую салфетку. Жгло, но было терпимо.

— Теперь ты Каспер Ковальский, — сказал Тиммейт. — Поляк из Чикаго. Бывший строитель и действующий пьяница. Ты едешь к дяде. Дядя Эдвард Ковальский, живёт в Анкоридже, работает на лесопилке. Я даже страницу в фейсбуке ему создал. Не переживай, проверять не будут.

Я усмехнулся и снова сел за руль.

Мотель оказался двухэтажным зданием из коричневого камня с покатой крышей. Парковка была почти пустой — три машины, одна из них — старый пикап с кенгурятником. За стойкой сидел мужчина лет шестидесяти в клетчатой рубашке, с седыми усами и тяжелым усталым взглядом, как у меня. На груди у мужика была нашивка с именем «Эд».

— Добрый вечер, — сказал я, стараясь говорить без акцента. — Мне нужен номер на одну ночь.

Эд посмотрел на меня. На чёрную бороду, на поношенную куртку. Ни один мускул на его лице не дрогнул.

— Шестьдесят долларов, — сказал он. — Завтрак с шести до девяти.

Я достал деньги из кармана — три двадцатки. Положил на стойку. Эд взял, не пересчитывая, сунул