Двадцать два несчастья. Том 9 - Данияр Саматович Сугралинов

— «Люди говорят», — наконец проговорил он задумчиво. — Сережа, это ток-шоу станет твоей страховкой. Если два миллиона человек увидят твое лицо и запомнят фамилию, тебя будет гораздо сложнее тихо задвинуть.

— Задвинуть кому? Куда?

— Кому бы то ни было. Так что давай-ка, голубчик, перезвони редактору и скажи, что ты завтра придешь.

— Вы уверены, Артур Давидович? А если меня там начнут топить?

— Начнут, обязательно начнут, Сережа! — почему-то развеселился Караяннис. — Для этого и зовут. Но ты должен быть в кадре, а не за кадром, понимаешь? Чтобы те, кто будет топить, из тех, кто знает тебя лично, понимали, что прилетит ого-го какая ответка.

Моему адвокату было плевать, что я расхаживаю по гостиничному номеру в одних носках и трусах, потому что собирался в душ. Мне — тоже, потому что я понимал, сколько стоит время и экспертиза этого человека. Особенно в пятничный вечер.

Так что следующие сорок минут мы прорабатывали все, что могли выкопать продюсеры. Про Наташу коротко: была невеста, погибла, тяжело пережил, точка. Если полезут с подробностями — отрезать, что это личная трагедия, давайте следующий вопрос.

Я не стал говорить Караяннису, что одно дело произнести эту формулу сейчас, и совсем другое — под софитами, когда камера поймает каждое движение лица. Впрочем, он и без меня это понимал, потому и не углублялся, а просто шел дальше. Алкоголизм — был, справился, и ни в коем случае не оправдываться. Да, было, но прошло. Долги — погашены, тема закрыта. Сокращение — суд выигран, восстановлен, а что уехал — уехал добровольно. Причем была углубленная экспертиза академика Петрова-Чхве, полностью оправдавшая мои действия по спасению Лейлы Хусаиновой.

— И главное, — добавил Караяннис, когда мы прошлись по всем пунктам. — Сказал и помолчи, дай обдумать твои слова. Потом еще одно предложение, и снова помолчи. Главное, не оправдывайся, не спеши с ответом, не мямли. Ответил коротко, но емко, и молчи. Пусть тишина работает за тебя, понял?

— Понял.

— Не уверен, — издал смешок Караяннис. — Но ты умный, Сережа, так что разберешься. Все, бывай.

Подумав, я понял, что нужно еще поговорить с Наилем.

— Здорово, Наиль Русланович, — поприветствовал я.

— О, а я вам сам собирался звонить, Сергей Николаевич! — обрадовался он. — А вы по какому вопросу?

— Не в курсе, что там обо мне расспрашивали люди с Первого канала?

— Из «Люди говорят»? — уточнил Наиль.

— Угу. Пригласили завтра в программу, но мне нужно понимать, к чему готовиться.

— Понял, Сергей Николаевич, и это та причина, по которой я хотел с вами связаться. Да, от этой программы звонили в Девятую больницу. Где-то достали личные контакты и обзванивали всех подряд.

— Чего хотели? С кем говорили? Удалось выяснить?

— Подробностей у меня нет, но вроде будут обсуждать и суд, и петицию, которую в вашу защиту собирали, и сокращение. Но это ладно. Коллеги наши бывшие, сами понимаете, рады телевизионщикам удружить и много чего о вас наплели. Так что, если зовут, нужно идти, Сергей Николаевич. Если не пойдете, они соберут выпуск из того, что нарыли, и потом будем полгода отмываться.

Мы еще немного поговорили, обсудив дела по санаторию, после чего распрощались.

А я задумался. За стеной негромко работал чей-то телевизор, звучали студийный смех и бодрый неразборчивый голос ведущего, а я подумал, что завтра придет моя очередь встать по ту сторону экрана. Караяннис, конечно, прав, миллионы зрителей станут для меня щитом, но, с другой стороны, я сам превращусь в мишень.

Ладно, семь бед — один ответ.

И я перезвонил Кристине.

— Добрый вечер, Кристина, — сказал я. — Можете на меня рассчитывать, я приду. И да, вам повезло, что я в Москве. Иначе мог бы не успеть.

— А мы знали, что вы в Москве, — журчаще засмеялась она. — Замечательно, Сергей Николаевич! Запись начнется в двенадцать тридцать, будьте за полтора часа. Адрес я вам уже диктовала, сейчас пришлю имя редактора, который вас встретит.

После чего она бодро и явно с хорошим настроением со мной попрощалась.

А я подумал, что надо бы позвонить Марине Носик и предложить перенести поход в театр на «Ревизора», потому что с утра у меня Борька, а оттуда нужно со всех ног нестись в Останкино. После записи на ТВ нужно будет провести остаток времени с Сашкой.

А послезавтра, в воскресенье, я полечу назад в Казань.

И да, надо не забыть заглянуть к Алене Петровне, вдове моего друга Вадима и подруге моей Беллы.

С этими мыслями я отправился в душ, а спустя полчаса уже мирно похрапывал в постели.

Последней мыслью, когда засыпал, стало: «Завтра будет тяжелый день».

***

На следующий день, ранним субботним утром, я шел по пустому коридору, и мои шаги гулко разносились эхом. Институт словно вымер, да это и неудивительно: шел второй день конференции, и все находились на секционных заседаниях и круглых столах.

Где-то вдалеке послышались женские голоса, видимо, девочки готовили очередную кофе-паузу. Но мне туда не надо было, на этой конференции мне больше делать нечего. Я свернул к библиотеке, спустился вниз и попал в лабиринты полуподвальных коридоров. Поплутав там немного, вышел к знакомой двери — к кабинету Терновского. Обозначив свое присутствие вежливым стуком, я услышал его голос:

— Да, да, заходите.

Открыл дверь и заглянул в кабинет.

— Здравствуйте, Борис Альбертович, — сказал я.

— Здравствуй, Сергей, — отозвался Терновский и посмотрел на меня.

Воцарилась неловкая пауза. Извиняться или делать реверансы я совершенно не собирался. Очевидно, Терновский тоже. Поэтому мы смотрели друг на друга, и молчание затягивалось, это уже становилось почти неприличным, выходило за рамки любого вежливого разговора, но тем не менее никто не сдавался.

Наконец Терновский моргнул и указал мне рукой на стул напротив своего стола:

— Присаживайся.

Я кивнул и присел на стул, молча уставившись на Терновского.

— Хм… — протянул Борька, не зная, как начать разговор. И видно было, что он ожидал, что я первый заговорю, причем буду извиняться, но так как я молчал, пришлось ему выступать зачинщиком. По нему читалось, что он хочет наброситься на меня