Мукденский перелом - Арсений Громов

Аскинадзе пришёл без двух минут пять тридцать; правый сапог в свежей глине — был на полосе.

— Все четыре захода стоят. Свиридов вчера на третьем подтянул нижний ряд; от дождя просел, выправил. Прохоров ночью не ходил.

— Хорошо.

Волков отошёл к карте. Карта лежала придавленная по углам тремя камешками и отвёрткой Ерёмина. Кудяйцзы был обведён карандашом с ночи; от него — Сяомяоцзы; кольцом — полоса в полторы версты по фронту, в триста саженей в глубину. К северу — овраг; за ним пунктир северной дороги; на пунктире, ещё севернее, — мост у Сяохэ.

— Маршрут до исходного — от полудня до пятнадцати тридцати. Идём в одну колонну до развилки за пакгаузом; на развилке вторая рота с пулемётной командой Воронина уходит вправо, обратным скатом, выходит в исходное с северо-востока. Им — десять лишних вёрст. Налегке, с одним «Максимом» на повозке. Остальной батальон — прямо. У Сяомяоцзы развёртывание со стороны юга; Ткачёв на правом фланге, Мещерский в центре, четвёртая рота — во втором эшелоне.

— А Ржевский?

— Выходит за час до нас, без шума. Встанет на обратном скате к северу от Сяомяоцзы; наблюдательный — на гребне в двухстах шагах вперёд. Сегодня он у меня без нас на два часа раньше, и хорошо.

— Понял.

— И ещё. Одна вещь, которой нет в развёртывании на бумаге, но которая будет.

Аскинадзе коротко поднял глаза. Это и был тот взгляд, которого он стоил.

— На правом фланге исходного, за Ткачёвым, — Волков провёл пальцем от Сяомяоцзы к северу, к пунктиру, — должна стоять одна рогожка в кустах, два подносчика, ящик с гранатами, и при них ефрейтор. Без сценического значения. Просто стоит. Это не для развёртывания. Это — на случай, если нас в шестнадцать поднимут не на юг, а на север.

Аскинадзе смотрел на палец. Палец стоял на пунктире. Он ничего не спросил.

— Поставит Кравченко, — сказал Аскинадзе. — Без шума. Из четвёртой роты.

— Из четвёртой. Ефрейтор — Гладких.

— Хорошо.

— Аскинадзе. Сегодня — день, когда у вас и у меня глаза должны быть короткие. Не вперёд далеко. На сапоги, на повозку, на провод, на лицо младшего. До шестнадцати — не дальше шестнадцати.

— Хорошо, Дмитрий Алексеевич.

Это было первое «Дмитрий Алексеевич» с пятницы.

Курапов пришёл с журналом в клеёнке и узкой тетрадкой в зелёной обложке: «обход».

— Ваше благородие. Обход закончил вчера к восемнадцати. Сегодня перепи́сан.

— Цифру.

— По всем шести ротам и команде, плюс пулемётная и сапёры, плюс санитарная — итого шестьсот двадцать. По вечернему освещению или в темноте без фонаря на двадцати шагах не различают пятеро: Прохоров, Аникин из третьей, Чернышёв из пятой, Семихатко из второй, Гнусарёв из санитарной. — Курапов посмотрел в свою тетрадку. — Шестой — есть, но не уверен. Долгушин Иван, четвёртая. Отвёл глаза дольше нужного, когда я ему фонарь над ухом провёл; но когда поставил перед свечкой — увидел.

— Это значит шесть.

— Я в журнал поставил пять. Шестой — без пометки, до повторного. У него в Семипалатинской с детства всё было в порядке; здесь — третья неделя.

— Ставь шесть. Долгушина — на повторный осмотр после семнадцатого. Сегодня он в строю.

— Слушаюсь.

— Анна Игнатьевна?

— Список её ушёл в Харбин шестнадцатого утренним. Старшему фельдшеру санитарного поезда напишет отдельно — про паёк. Для нас.

— Хорошо. Прохоров?

— На первой смене у санитарной повозки, с Глушковым. В строй после семнадцатого, на повозку с ранеными, не самостоятельно.

— Курапов. К восемнадцати у тебя в журнале должны лежать: список «без курицы»; формула пайка — твоей рукой; распоряжение по подносу света на эвакуации. Если в восемнадцать журнал заполнен — я не приду. Это будет лучшее, что у нас сегодня случится.

Курапов поклонился и вышел. Тетрадку с зелёной обложкой держал двумя ладонями, согнув в одной плоскости.

Дебогорий вошёл, бледный с лица. На рукаве — свежий йод; на правом плече гимнастёрки — пятно ружейного масла.

— Два устойчивых, один условно годный. Четвёртый ствол не доведён. Запальник в нём подменил вчера; даёт разнобой. К полудню разберу, к четырнадцати соберу. Если успею — к пятнадцати один из стволов на марше беру. Если не успею — три.

— Бери три. Четвёртый — оставь в мастерской под брезент, в журнале одной строкой: «не доведён, оставлен в Янтае под охраной мастерской». Подпись твоя.

— Слушаюсь.

— На марш — со вторым отделением четвёртой. Кравченко знает.

— Знает.

— Дебогорий.

— Да.

— Спасибо.

Дебогорий поднял глаза. Слово «спасибо» было редкое в речи Волкова, и он услышал его не сегодня впервые, но сегодня — в первый раз в это утро.

— Слушаюсь, — сказал он.

Свиридов пришёл сразу за ним. Гимнастёрка без шинели, ладони в свежем красном от молотка.

— Все четыре захода. Кольев в запас — двенадцать. Молотков — четыре. Проволоки — три бухты, четвёртая початая.

— Свиридов. На марше — с тобой одно отделение из третьей. Перед самым исходным, ты с ним встанешь у поворота северной дороги, в кустах за оврагом. Два колышка, две растяжки метров по двадцать. Не заход. Просто две растяжки. Если кто-то ночью сюда пойдёт — споткнётся и крикнёт.

Свиридов оглядел пустой край стола.

— Это пустой ряд, ваше благородие, или это не пустой ряд?

— Это пустой ряд. Для своих.

— Понял.

— Если кто-то спросит, зачем эти две растяжки на нашей же стороне, — ответ один: «Распоряжение командира. Стоят, потому что стоят».

— Скажу так.

Калачёв пришёл в семь. В журнал по строю он поставил две росписи разом — за пятнадцатое и шестнадцатое; ошибочную санитарную отметку Курапов уже исправил. Численность держалась — шестьсот девять в строю плюс восемнадцать офицеров. Температурящих сегодня не было.

— По строю будет исполнено, ваше благородие.

— Хорошо. Калачёв. Сегодня ты с Аскинадзе, по правую руку. На переправе, на пакгаузе, у Сяомяоцзы — у меня. До шестнадцати ты мои глаза по строю. После — глаза твои.

— Понял.

Ржевский опаздывал. Это случилось в первый раз за восемнадцать дней.

Он вошёл в семь четырнадцать; шинель в дождевых каплях, на левом сапоге свежая глина с обратного ската.

— Прошу прощения, Дмитрий Алексеевич. Провод тянули сапёры дивизии не