Мукденский перелом - Арсений Громов

Григорович снял очки и положил их на лист на столе.

— Расскажите мне о Рожественском.

Волков сидел прямо, обе ладони на коленях. Левая ладонь была холоднее правой, как обычно, но не сильно. Иконка под левой ключицей не давала ноту — не было ни третьей, ни четвёртой, ни какой-нибудь новой. Была пустота, у которой не было собственного звука. Это было правильно: здесь иконке отзываться не на что.

— Иван Константинович, я скажу как умею. Я не флотский. Я скажу так, как скажет пехотный офицер, читавший то, что было напечатано, и считавший то, что не было сказано вслух. Эскадра прошла Сингапур. По «Манчжурскому Вестнику» восьмого числа — двухдневной давности на восьмое. Сейчас она у Камрани, или ушла. В мае, ст. ст., она войдёт в Восточно-Китайское море. У неё на выбор две дороги. Одна — через Корейский пролив, мимо Цусимы, к Владивостоку. Прямая. Короткая. Угольная экономия. Вторая — вокруг Японских островов, через Сангарский пролив или севернее. Долгая. Угольно тяжёлая. Команда устала после семи месяцев перехода. Уголь у нас не в каждой бухте. Японцы знают, где наши угольщики и где наших угольщиков нет.

— Так, — отозвался Григорович негромко, не перебивая, тем «так», в котором не согласие и не оценка, а только знак, что говорить можно дальше.

— Прямая дорога — это то, что Рожественский выберет. Это то, что выбирает командующий перехода, пройдя семь месяцев. Это то, что выбирает офицер, у которого на эскадре нет больного времени и нет здоровых машин. На прямой дороге его ждёт Того. Того с конца марта. Того уже выбрал место. Того выбрал место правильно — у нас на каждой карте есть удобное место. Того знает, что это удобное место мы видим тоже. Того ждёт, что мы пойдём всё равно, потому что у нас нет другого выбора, не сломав командующего и не сломав эскадры. Того прав. Я закончил, ваше превосходительство.

— Иван Константинович. Ваш срок.

— Середина мая, ст. ст. Четырнадцатое — пятнадцатое. Не позже.

В комнате что-то изменилось — не в воздухе, не в свете, а в том, что было между ними двумя. Григорович не ответил сразу. Он провёл ладонью по краю карты на столе, по линейке, по карандашу, не сдвинув ни линейки, ни карандаша.

— Я думал — пятнадцатое — двадцатое. Я надеялся — пятнадцатое — двадцатое. Вы убираете у меня эти пять суток.

— Я бы хотел ошибиться, Иван Константинович.

— Не ошибётесь, капитан.

Григорович встал, подошёл к окну, постоял у него спиной к Волкову. Через окно, поверх высокой стены чужого двора, была видна крыша станционного пакгауза и над ней дым стоящего паровоза. Дым шёл прямо вверх — над Харбином не было ветра.

— Капитан, сядьте удобнее. Сейчас пойдёт неприятная часть. — Он вернулся к столу и открыл лежавший лист. На листе было написано рукой — крупно, аккуратно, морским штабным почерком: «Сангарский пролив. Дополнительный угольщик в пятистах милях севернее Цусимского пролива. Информация на эскадру через нашего военно-морского агента в Шанхае. Три телеграммы: в Шанхай — в Сайгон — в Камрань. Подпись командующего флотом или морского министра. Срок: до десятого мая ст. ст.»

— Это, — Григорович положил указательный палец на лист, — то, что я составил для себя три недели назад. Не для отправки. Для проверки самому себе. Я сложил это сам, без вас, без вашего расчёта. Я порт, мне это положено. У этого листа есть две стороны, капитан. На одной — то, что вы прочитали. На другой — то, что я скажу вам сейчас. И в этом — мой второй вопрос к вам сегодня. Не первый. Первый я уже задал. Скажите мне одну цифру. Любую. Цифру, которая, по вашему расчёту, изменит всё на этом листе с одной стороны на другую.

— Тонн угля в Сангарском направлении, добавочно к рассчитанному по штабу. Иначе угольщик не догонит и не сольётся. По моей пехотной арифметике — пять тысяч. Морская поправит вверх.

— Пять тысяч, — повторил Григорович. — Я бы поставил пять с половиной. По нашей арифметике. Цифра близкая. Теперь скажите мне одну фамилию. Любую. Фамилию того одного человека в Петербурге сегодня, который возьмёт этот лист с пятью с половиной тысячами тонн угля и до ужина положит на стол Государю. До ужина, капитан. Не до завтрашнего ужина — до сегодняшнего.

Волков молчал. Григорович ждал. В комнате не было ни часов, ни тиканья. На дворе гудел паровоз — не близко, не громко, спокойно. Где-то в коридоре за дверью прошёл вестовой. Половицы в этом доме скрипели не часто и не вежливо.

— Иван Константинович, я не назову вам этой фамилии.

— Почему, — спросил Григорович, не повышая голос и не отнимая взгляд от Волкова.

— Потому что её сегодня в Петербурге нет.

Григорович принял это спокойно — без облегчения и без разочарования, тем взглядом порта, который видит в гавани ровно то, что видит, не больше и не меньше.

— Это и есть мой второй вопрос. Который не я задал, а вы ответили.

Григорович сел обратно в кресло. Снял с угла стола Анненский крест на ленте, оглядел его секунду, как чужой предмет, и положил обратно — той же стороной.

— Капитан, вы знаете, что я уезжаю в Россию. Меня в России не назначат на командование. Меня посадят на бумагу. На бумаге я смогу сделать одну справку — вашу справку, не свою. Я её и сделаю. Только эта справка будет читаться не до ужина и даже не до завтрака. Она будет читаться через год. Через полтора. Может быть, через два. Тот, кто её прочтёт, скажет себе в дневнике: «один контр-адмирал и один пехотный капитан в Харбине, в апреле пятого года, рассчитали Цусиму до пары суток и до угольного дополнения, и не могли передать этот расчёт в действующую эскадру, потому что в Петербурге сегодня не было фамилии, которая бы понесла лист до ужина». Этот человек либо сделает вывод, либо не сделает. Если сделает — будет знать, как чинить так, чтобы фамилия была. Если не сделает — будет следующая Цусима, через десять лет, или через двенадцать, на другом море и под другим именем.

— Так, — сказал Волков и услышал, что у него голос сел до самого нижнего регистра. Поправлять не стал.

— Ваше дело, капитан, не Цусима. Ваше дело — батальон. Ваше дело