Мукденский перелом - Арсений Громов

разворотом; гранатомётчики несли свои стволы как рожки нездорового младенца, бережно, обеими руками. Дебогорий доложил: «Шестая рота — на левом плече колонны; пулемётная — четыре ствола со мной у Дебогория, четыре — у Воронина при батальоне; гранатомёты — два устойчивых на телеге Минаева, один условный — у меня в руках. Четвёртый — в Янтае.»

— Четвёртый — в Янтае, — подтвердил Волков. — Не везти. Останется.

— Так точно.

К двум часам батальон стоял колонной на плацу. Плац был пуст; Огнев успел протянуть фитиль в одном из штабных фонарей повыше, чтобы фитиль горел дольше; через четверть часа фонарь должны были загасить.

Аскинадзе подошёл к Волкову.

— Ваше благородие. Батальон в строю. Шестьсот девять нижних чинов, восемнадцать офицеров. Штатно.

Волков обвёл колонну глазами, повернулся к Аскинадзе.

— Половина батальона, — сказал он, не глуше и не громче, чем сказал бы в журнале, — пойдёт сегодня в работу впервые. Вы знаете это лучше меня. Поручик, идите со второй ротой.

— Со второй, не с батальоном?

— Со второй. До исходного. На исходном — ко мне.

— Так точно.

Это было первое, что Волков сказал из «половины батальона» вслух — не Кондратенко, не Григоровичу, не себе на лист, а офицеру, который слышит; и сказал так, как говорят то, что давно хотели сказать, но ждали места, где это будет работой, а не признанием. Место подвернулось как раз сейчас, и Волков потратил его экономно.

— Огнев. Гасите фонарь. Колонна — марш.

Огнев загасил фитиль ладонью, не дунул.

Темнота легла плотнее.

Колонна вышла со станции в две тридцать.

Дорога от Янтая до Кудяйцзы — шесть с половиной вёрст по прямой, восемь по дороге, потому что дорога обходит низину с гнилой водой и крюком сворачивает к каменному мосту через Тайцзыхэ. Ночью по ней не ходили обозы; один раз, из третьей роты, нижний чин зацепился носком сапога за камень — и не упал, потому что подносчик его в той же тройке успел подставить плечо. Перегуд это видел, не сказал.

В половине четвёртого мост остался позади.

Огнев шёл рядом с Волковым на правой, нёс шашку — не Волкова, свою, без рукояти, штатной казённой работы. Волковскую шашку Волков нёс сам. Запасной кофейник Огнев тоже нёс сам, в холщовой сумке через плечо, поверх скатанной шинели; кофейник звенел чуть, на втором версте Огнев подоткнул его тряпкой, перестал звенеть.

— Ваше благородие.

— Что, Тихон Савельич.

— Свиридов в Артуре говорил мне, помните, — на проволоке цепляться надо ногтем, а не пальцем. Я тогда не понял.

— Сейчас понимаете?

— Сейчас. Ноготь — он короче пальца; на проволоку садится сверху, не сбоку; крови меньше, и не висишь.

— Сейчас отдадите Свиридову — пускай отдаст по сапёрам.

— Я сказал. Перед выходом.

— Хорошо.

Они помолчали.

— Ваше благородие, — сказал Огнев ещё тише, — я в Артуре, на Высокой, в ноябре, у меня под рукой был один. Высокий. Молодой. С Тверской. Он ничего не сказал перед тем — просто пошёл и не вернулся. Я его не знал. Помню, что был. Сейчас — у нас тоже один. С Тверской.

— Тихон Савельич.

— Да, ваше благородие.

— Идите тише.

— Слушаюсь.

Они пошли тише.

К пяти часам колонна подошла к гряде. Гряда — три невысокие сопки, расставленные подковой, в подкове — кумирня, а перед кумирней — ровное поле, вытоптанное китайскими волами в обычные годы, а в этом — никем; китайцев в эту весну в Кудяйцзы не было.

На гребне средней сопки Свиридов встретил голову колонны без слов. У Свиридова за поясом висели ножницы для проволоки — те самые, ерёминские, с отвёрткой, переделанной под выкручивание японских тонких болтов; отвёртку он на эту ночь оставил Волкову в кармане шинели по уговору. Ножниц было трое. Сапёры — двенадцать. Кольев — связка двадцать четыре, к колонне приведены не все: восемнадцать; шесть Свиридов оставил у моста на третьей повозке, с расчётом: если пойдёт первая волна и сорвётся проход — будет чем достроить.

— Высокая? — сказал Волков негромко.

— Пятьсот шагов. Передний скат пологий, задний крутой. Японцы — сверху и слева; справа их видно с подножия, окопов на гребне не видно, но они там. Проволока в три ряда, два ряда — старые, один — свежий, по ночному звуку: ставили вчера вечером.

— Сколько?

— Часов до двух — стучали. С двух — тихо.

Волков кивнул.

Кивнул впервые за ночь — и этот один раз поставил себе на счёт.

— Свиридов. С двенадцатью — впереди. К проволоке вы выходите в половине шестого. Резать с правого края, к центру не идти, оставляйте центр чистым, чтобы японцы не видели направления прохода. Ножницы — в три места. Колья выдёргивать ножом, не пилить.

— Слушаюсь.

— Если в проходе вас увидят — мы вас прикроем со второй. Если нет — мы пойдём через ваш проход в шесть с минутой.

— Понял.

Свиридов ушёл вперёд тёмным шагом. С ним — двенадцать, в отдельной колонне по двое. Огнев глянул им вслед, перекрестился — не широко, маленьким крестиком у груди, как крестятся, когда не хотят, чтобы кто-нибудь ещё заметил, а заметили все, кто стоял ближе двух шагов.

— Тихон Савельич.

— Что, ваше благородие.

— Не за себя крестите.

— Не за себя.

— И не за меня.

— И не за вас.

— Понятно.

Огнев не ответил.

В половине шестого начала проступать темнота.

Это всегда так — ночь не уходит сразу, а сначала становится не чёрной, а тёмно-серой; в этой серости можно различить ствол ружья, но не лицо человека рядом; а потом серость садится в землю, и в небе сначала появляется один край, тот, к которому пойдёт солнце, и ждать остаётся четверть часа.

Ржевский с закрытой позиции послал четыре пристрелочных выстрела в три тридцать пять — пристрелял по карте, не по противнику; японцы тогда ещё не знали, что по ним пристреляли, потому что снаряды легли пустые, в четырёхстах шагах ниже их окопов, и в темноте японцы решили, что русские бьют не сюда. Ржевский на это и рассчитывал.

В пять сорок Ржевский начал работу.

Связь была телефонная — те же триста пятьдесят аршин с пятнадцатого числа; шла от наблюдательного пункта Волкова на гребне средней сопки до первой трёхдюймовки в двух с половиной вёрстах. У второй и у третьей