Мукденский перелом - Арсений Громов

Пулемёт у японцев замолчал в шесть пятьдесят. Воронин дал по нему ещё двадцать выстрелов — на всякий случай, не для того, чтобы убить ещё, а чтобы японцы там не вернулись к нему через пять минут. После этих двадцати выстрелов в кумирне больше не двигалось.

Третий кусок — двадцать минут, от семи до семи двадцати. На гребне сопки японцы поднялись из окопов в контратаку — ту самую, какую японцы поднимали в Артуре всю осень и какую Волков знал по нескольким десяткам ночей и нескольким дюжинам утр. Это была короткая контратака: японцев было немного, и шли они без расчёта, потому что с двадцать четвёртого стрелкового полка с правого подножия в этот момент вышла во второй раз цепь, и японцы оказались между двумя огнями. Их было десятка три. Тройки шестой роты Дебогория, занявшие гребень минутой раньше, встретили их на штыках; гранатомёты не пригодились — Дебогорий держал их в стороне, потому что в ближнем у штыкового боя гранаты на чужого падают так же, как на своего. К семи двадцати на гребне отметки 18,7 не осталось ни одного живого японца, который мог бы вести огонь.

Высоту 18,7 батальон взял. Локально.

Стало светать вконец.

Прохорова Волков увидел в семь двадцать пять.

На скате, между средним и правым проходом, лежал на спине человек — высокий, нескладный, в шинели на все пуговицы, без фуражки. Левая нога его была ровная, правая согнута в колене не по-человечески; правое бедро было перебито выше колена, и Волков увидел это раньше, чем понял, что лежит — Прохоров.

Прохоров был жив. Глаза смотрели прямо, в небо. Дышал часто, неглубоко.

— Курапов, — сказал Волков без голоса.

Курапов был уже близко — через двадцать шагов, с холщовой сумкой через плечо, в правой — жгут, в левой — фляжка с йодом. Он опустился на колено. Рассмотрел бедро, не убирая шинели. Резанул шинель ножом по шву, открыл рану.

— Шрапнель, — сказал Курапов. — Кость дроблена. Артерию держит. Жгут наложу сейчас, через час — переломится.

— Сколько до повозки?

— Триста шагов. До перевязочной — две версты. До Берсеневой — двенадцать. Если повезёт.

Курапов наложил жгут — выше места перелома, над самим бедром, у паха, как кладут жгут при таких ранах, чтобы кровь ушла из верхней артерии. Прохоров чуть дёрнул головой, не в крик; сказал тихо, не Курапову:

— Ваше благородие.

— Прохоров.

— Я пошёл за ним. Который без подносчика остался. Я думал — донесу.

— До кого донёс?

— До повозки не успел.

— Ничего. Глушков донесёт.

Глушков был рядом — стоял на коленях с другой стороны от Прохорова, держал носилки, опустив их на землю. Глушков перевёл глаза сначала на Прохорова, потом на Волкова; и Волков сказал ему:

— Глушков. Вы понесёте. С Шуруповым из третьей. Бережно.

— Так точно, ваше благородие.

Они подняли Прохорова на носилки.

Прохоров посмотрел на свои сапоги — те самые, новые, второй поставки, которые Берсенева через Соломатина прислала Курапову в подарок «для ваших новых имён»; одну из тех восемнадцати пар Курапов отдал Прохорову четырнадцатого числа, потому что Прохорову с медицинским разрядом полагалась пара, и потому что Курапов считал, что, если носить будут чужие сапоги, носить будут хуже.

— Сапоги, — сказал Прохоров.

— Что — сапоги? — сказал Волков.

— Не сошли. Я думал — сойдут, у меня раньше сходили на третьем месяце. А эти не сошли.

— Хорошие сапоги, Прохоров.

— Хорошие, ваше благородие.

Глушков и Шурупов подняли носилки и пошли вниз — медленно, бережно, как Волков сказал. Прохоров закрыл глаза.

Тогда — в эту самую секунду, между седьмым шагом Глушкова и восьмым, когда Прохорова уже не было на земле, а на носилках, и носилки шли вниз, а не вверх, — под левой ключицей у Волкова поднялась нота, какой он не знал.

Эта нота была не такая, как первые четыре.

Первая на плацу третьего апреля была тёплая и широкая, как от хорошо поставленного станка. Вторая на плацу десятого — плотная, рабочая, прямая. Третья от десятого до пятнадцатого — ровная, держалась на батальоне, никуда не уходила. Четвёртая в шатре Берсеневой шестнадцатого — тонкая, тёплая, уходила глубже под рубашку, к плечу.

Эта пятая была холодная.

Не неприятно холодная — а холодная так, как холодны зимой тонкие предметы, которые не должны быть тёплыми и не были. Она поднялась под левой ключицей и легла там — не прошла, не растворилась, не отзвучала; легла, как ложится на полку предмет, который положили в первый раз. Волков отметил её. Не удержал. Не успел не отметить — она сама себя отметила.

Это было лицо.

— Ваше благородие.

Это был Аскинадзе. Стоял рядом. Не подходил — был.

— Поручик.

— Двадцать четвёртый — на гребне справа, у нас. Командир — подполковник Засекин — ждёт. Спрашивает, держим ли мы отметку.

— Держим.

— Я скажу.

— Скажите.

Аскинадзе пошёл по гребню вправо.

Волков остался один на скате.

Под левой ключицей пятая нота не уходила. Он отметил её ещё раз — не для того, чтобы удержать, а потому, что некоторые ноты отмечают сами себя дважды, и от второго отметания они не плотнее, а тоньше.

Лагерь стоял внизу, в Янтае, в шести с половиной верстах. Гребень стоял здесь, на отметке 18,7. Батальон стоял на гребне.

Волков пошёл к Аскинадзе.

Раненых пошло двадцать одновременно.

Это было в восемь часов, к восьмому часу, когда стихло и на нашей стороне, и на японской; японцы откатились на основную линию, в полутора верстах за гребнем; двадцать четвёртый стрелковый закрепился справа от нас; нам — приказ из штаба дивизии: держать отметку до особого распоряжения, особого распоряжения покуда нет.

Курапов сел у первой повозки, начал считать.

Двадцать одновременно — это была формула Анны Игнатьевны, и Волков услышал её из неё в шатре в Лаояне шестнадцатого числа; и он тогда отметил эту цифру для себя, и согласовал с Берсеневой и с Анной Игнатьевной, что на двадцать пункт у них не рассчитан, но готовиться надо. Сейчас на гребне 18,7 их было двадцать одновременно; Курапов считал двадцать второго; Курапов сказал — «двадцать два».

— Двадцать два, — сказал Волков. — Тяжёлых?

— Тяжёлых девять. Из них трое — не доедут.

— Кто.

— Прохоров. И двое других — Сёмин из четвёртой, Лопатин из второй.

— Сёмина