Мукденский перелом - Арсений Громов

— Тихон Савельич.

— Слушаю, ваше благородие.

— Чая мне — половину кружки. Не больше.

— Половину так половину.

— И — Аскинадзе. Когда вернётся с моста.

— Аскинадзе — половину же.

— Половину же.

Огнев налил в две кружки — каждой по половине; оставшийся чай оставил в котелке на углях.

Волков взял кружку правой ладонью — правая в эту ночь привыкала к горячему медленнее левой, но он подержал.

Под левой ключицей пятая нота лежала холодная и тонкая, и так теперь всегда, и это было то новое, что он сегодня узнал.

Лагерь стоял в исходном, в трёх верстах СВ от Кудяйцзы.

Снаружи к ночи опять собирался дождь.

Волков отпил половину половины кружки — по обычаю, как пили чай в этой палатке с конца марта; вторую половину половины оставил для Аскинадзе, на тот случай, если Аскинадзе придёт раньше, чем Огнев успеет долить.

В Янтае — в шести с половиной верстах за гряду — стояли пустые палатки шестой роты, второй половины, оставленной на охране лагеря и обоза. В Лаояне — на пункте Берсеневой — лежали под парусиной с белым крестом девять тяжёлых из двадцати двух, и трое из них не доедут; и одного из этих трёх Берсенева приняла последним, и его сапоги стояли у её стола, и она их не убрала.

В Харбине — на Конной, 17, в маленькой комнате первого этажа, — Кондратенко собирал чемодан в дорогу: завтра — поезд на Петербург; в кармане его сюртука лежала тонкая записка с пометкой «личное»; записка была не Волкова — была своя; и Волков об этом не знал и узнает позже, через неделю.

В море — где-то южнее Формозы, на том самом пути, который Волков уже назвал Григоровичу прямым, — шла на север эскадра под Андреевским флагом; и о ней Волков сегодня вечером не стал думать намеренно, потому что он сказал себе ещё двадцать восьмого апреля: его дело — батальон.

Палатка стояла. Огнев у углей подбрасывал тонкую щепку. Лампа на столе была сегодня на полном фитиле — Волков велел не экономить.

Он положил ладонь на закрытую папку с листом.

Не открыл.

Дождь начинался.

Глава 10

ПОСЛЕ БОЯ

Дождь шёл всю ночь и к шести утра стал реже, потом перестал, потом снова пошёл — мелкий, частый, без шума, как просеивают муку через сито. Когда Волков вышел из палатки, под ногами была не грязь, а размокшее по-весеннему поле: глина с тонкой плёнкой воды поверх, сапог входил мягко и выходил с лёгким хлюпом, не присасываясь.

Часовой у входа в исходный — нижний чин 5-й роты, не Долгушин — отдал честь и переступил с ноги на ногу. Волков отметил: переступил, потому что часов простоял шесть, и это был последний час. Сменят в семь.

Огнев вышел следом, без шинели. Кофейник был у него в правой руке, в холщовой сумке через плечо — пустой. Не звенел. Огнев его подхватил рукой снизу так, чтобы не звенел.

— Воду беру, — сказал Огнев.

— Берите.

Огнев пошёл к дальнему концу лагеря, где у второй кухни стоял казан с кипятком. Шёл прямо, не обходя луж. На правой щеке у него была серая полоса от ладони — спал на ней. Спал, наверное, часа два.

Аскинадзе вернулся с моста в полпятого. Волков слышал, как он расседлывал коня у коновязи, как сказал ездовому два слова, — сам Волков лежал в шинели на раскладной койке и не вставал, потому что Аскинадзе доложит к шести, как полагается, и до шести беспокоить старшего по чину при возвращении из служебной отлучки в темноте — не положено. Они оба это знали.

В шесть Аскинадзе постучал — стук в палатке всё-таки бывает, по жердине, обтянутой парусиной, негромкий, два пальца — и вошёл.

— Ваше благородие. Соломатин принял. Письмо при нём. На воскресный рейс не успело — рейс был днём. На понедельничный возьмёт. Утром, девять.

— Хорошо, поручик. Садитесь.

Аскинадзе не сел.

— Он сказал — ответ, если будет, не раньше четверга. Пятого.

— Хорошо.

— Я доложил Калачёву о возврате. Калачёв на постах.

— Хорошо.

Аскинадзе постоял ещё секунду, не уходил. Под глазами у него за ночь легло так же, как у Волкова — невчерашнее. Аскинадзе не носил очков, и потому усталость на нём всегда видна была раньше, чем на других.

— Тела на гребне, — сказал Аскинадзе. — Шестнадцатый принял вместе с гребнем. Они со своих сегодня снесут вниз и наших с ними. К полудню будут в подножии. Рабочее предпочтение Засекина — общая команда, наряд от обоих полков, поимённо.

— Поимённо у нас одиннадцать. Из них восемь имён. Три — открытых. Шестая рота.

— Дебогорий обещал к девяти.

— Хорошо.

Аскинадзе не уходил.

— Ещё, ваше благородие. Когда я возвращался — у моста с того берега стоял казак не из соломатинских. Один. С Лаояна. Пакета не было. Слов не было. Меня не остановил. Я тоже не остановил. Подумал — на всякий случай вам сказать.

Волков перевёл глаза на Аскинадзе. Аскинадзе сказал это так, как в журнале пишут о замеченной мелочи, которую не понимают, но которую не понимать у себя в кармане лучше, чем не заметить совсем.

— Хорошо, поручик. Спасибо.

— Слушаюсь.

Когда Аскинадзе вышел, Волков взял с табурета шинель, надел, застегнул на четыре пуговицы — пятую, нижнюю, расстегнул обратно, потому что у входа в палатку грязь, нагибаться будет. Шашку взял с крюка. Жестянка под левой ключицей лежала плотно, как всегда. Пятая нота — на отдельной полке, тонкая, холодная, чуть отстранённая. Не звучала. Просто лежала.

Снаружи небо было низкое. Сопки на той стороне, куда отметка 18,7, были не видны: тянулась серая полоса, в ней терялось.

Волков прошёл к перевязочному пункту. Курапов уже был на ногах: расставлял на двуколке йод и корпию, сухие, отдельно от мокрых.

— Ваше благородие.

— Курапов. Что у Глушкова и Шурупова.

— Спят. Я разрешил до семи. Шурупов плакал на дороге обратно. Глушков молча.

— Хорошо. До восьми.

— Слушаюсь.

— Что в Лаояне.

Курапов положил банку с йодом на бок, чтобы вытянуть из-под неё корпию, потом поставил обратно.

— Ничего пока, ваше благородие. Соломатин поехал в воскресенье, вернётся в среду по штатному. Если что — раньше прислать может, если знакомый поедет.

—