Мукденский перелом - Арсений Громов

— Понятно.

Волков стоял на гребне. Гребень был узкий — четырнадцать шагов в самом широком месте; Дебогорий с шестой ротой уже занялся работой, ставил людей в окопчики, какие у японцев остались; окопчики были неглубокие, под японский рост; Дебогорий командовал «углубить на пол-аршина», и солдаты копали.

Огнев подошёл, нёс кофейник — тот, который шёл с ним в холщовой сумке от Янтая, тот самый, без ручки, тряпкой. В кофейнике была вода с углей: японский маленький костёр в кумирне он успел подобрать раньше, чем Воронин начал считать, есть ли в кумирне ещё кто-то, и вода в кофейнике успела закипеть.

— Ваше благородие. Чай.

— Чай.

— Не настоящий. Кипяток с сухарной крошкой. Настоящий — в Янтае.

— Кипяток — полезный.

Волков взял у Огнева кружку. Кружка была горячая — он подержал, пока ладонь не привыкла; левая ладонь в эту минуту привыкала к горячему обычно, а правая — медленнее, потому что правую всю ночь держал на эфесе шашки.

— Тихон Савельич.

— Слушаю.

— Прохоров умер.

— Знал, — сказал Огнев. — Когда Глушков понёс — я знал. Он Глушкову не дал дорогу. Сам — дорогу.

— Не заметил.

— А я заметил. Я не за вас крестился, ваше благородие. И не за себя. Я за него. Поработаем.

Огнев расправил один ус. Выпил из своей кружки половину, отдал Волкову вторую половину.

Волков не возразил.

Аскинадзе принёс список к одиннадцати.

Список лежал в кожаной папке на углу штабной двуколки, которую Огнев успел пригнать с Янтая по приказу Волкова на седьмой час. На двуколке Огнев натянул кусок брезента — от солнца и от дождя, потому что низкие облака с северо-запада обещали к полудню осадки. Волков сел на ящик у двуколки, открыл папку.

Список был на одном листе, четвёртушкой. По ротам, по фамилиям; внизу — итог.

Убитые на месте: одиннадцать.

Из них:

2-я рота — Минаев Фёдор; подносчик при Минаеве (фамилии нет; шестая рота, запросить у Дебогория).

3-я рота — Соловьёв Григорий, Чащин Никита, Куриленко Степан.

4-я рота — Захаров Иван (сапёры).

6-я рота — Шурышев Григорий (сапёры), Тихонов Илья, и трое — записать после уточнения.

Раненые, отправленные в Лаоян: двадцать два.

Из них тяжёлых — девять. По слову фельдшера Курапова, трое не доедут или умрут на пункте: Прохоров Александр (санитарная часть, носильщик; Тверская губерния, Бежецкий уезд), Сёмин Никита (4-я рота), Лопатин Андрей (2-я рота).

Карпунин Степан и Иванов Семён (3-я рота, оба в живот) — также тяжёлые.

Шесть из тяжёлых пройдут далее санитарным поездом до Харбина.

Тринадцать лёгких — на пункте Курапова до завтра, далее по состоянию.

В строю на одиннадцать часов утра первого мая — пятьсот семьдесят шесть нижних чинов и восемнадцать офицеров.

Волков прочёл, не помечая ничего вслух.

Поднял глаза.

— Аскинадзе.

— Слушаю.

— Подносчик при Минаеве. К Дебогорию — узнать имя сегодня же. Если не узнает — пусть запишет «без фамилии, шестая рота, пятого мая такого-то числа». Без фамилии не оставлять.

— Так точно.

— Отчёт в штаб дивизии — к восемнадцати часам. Копия — в оперативный отдел Маньчжурских армий, как обычно.

— Так точно.

— И ещё. К Берсеневой — отдельным пакетом. От меня — на её имя — лично. На имя Натальи Дмитриевны.

Аскинадзе чуть приподнял бровь — не вопросительно, отметкой.

— Так точно.

— Не сейчас. Позже. Текст напишу сам, к шести часам. Соломатин завтра в Лаояне?

— Завтра понедельник, ваше благородие. По расписанию — да.

— Тогда — с понедельником. Через Соломатина. Без пометки «личное», без «секретно». Обыкновенно.

— Так точно.

Аскинадзе закрыл папку.

Сел рядом, не очень близко.

Помолчал.

Потом сказал, ровным своим аккуратным голосом, в котором, как обычно, было чуть скованности:

— Ваше благородие.

— Что, Аскинадзе.

— Половина батальона — прошла.

Это сказал Аскинадзе, не Волков; и сказал Аскинадзе так, как говорят то, что услышали ночью на плацу и держали в себе восемь часов, потому что не знали, имеют ли право сказать это вслух. Сейчас, после первого боя, после Прохорова, после двадцати двух раненых, сейчас, на гребне отметки 18,7 при низком небе, Аскинадзе имел право; и Волков отметил это.

— Прошла, поручик.

— Что нам говорит — следующий бой?

— Следующий бой нам ничего не скажет. Мы ему скажем — то же, что сказали этому. Тройки, артиллерия с закрытых, связь, проволока, носилки, бумага. Японцы будут стоять там, где удобно им; этого не отменишь. Каждый — свою ночь — по-своему.

— А что — нам?

Волков не ответил сразу. Он смотрел вниз, на повозочную колею, по которой Соломатин увёз двадцать два человека, девять из них тяжёлых, троих из этих девяти — без шанса.

— Нам — вот это, — сказал он наконец. — То, что вы сейчас спросили. То, что Калачёв подошёл и сказал, что у него ко мне ничего. То, что Огнев крестится не за себя и не за меня. Это — нам.

— Понятно.

— Не уверен, что понятно. Я к этому десять лет шёл. Вы — за одну ночь. Это — разное.

— Так точно.

— Аскинадзе.

— Слушаю.

— Никольскому в Лаояне — в записке Берсеневой — упомяните. Иван Денисович. Имя-отчество я ему не сказал, она сама. Доктору Никольскому — отдельная благодарность от меня. Там же.

— Иван Денисович, — повторил Аскинадзе. — Так точно.

Волков встал, пошёл по гребню — медленно, не торопясь. Гребень был узкий, четырнадцать шагов в самом широком месте; на гребне теперь сидели и стояли его люди — те, кто остался; пятьсот семьдесят шесть нижних чинов и восемнадцать офицеров. Шестьсот девять минус двадцать два минус одиннадцать — пятьсот семьдесят шесть. Цифра сошлась. Цифры в эту весну всегда сходились.

Под левой ключицей пятая нота лежала, как лежит на полке предмет, который положили в первый раз.

Волков отметил, что нота не уходит.

И отметил, что не отметает её.

К полудню пошёл мелкий холодный дождь.

Дождь шёл недолго, минут двадцать, и не густо — но успел смочить парусину штабной двуколки, кусок брезента над ящиком, на котором сидел Волков, и серый лист отчёта, который Аскинадзе уже унёс в кожаную папку и поэтому от дождя сберёг. Огнев накрыл кофейник перевёрнутой кружкой; кофейник стоял в отдалении, на углях которые Дебогорий разрешил развести у японской