Мукденский перелом - Арсений Громов

Свиридов с тремя сапёрами обходил гребень — пересчитывал колья и проволоку. Из восемнадцати кольев на проходах остались годными двенадцать; шесть пошли на ремонт, ещё шесть Свиридов попросил у Аскинадзе достать с моста; на мосту было шесть, как Свиридов оставил в три часа ночи. Свиридов ходил без шинели — шинель он снял, потому что у проволоки в шинели работать неудобно; левая рука была перевязана, перевязка от Курапова держалась.

— Свиридов, — сказал Волков, когда тот прошёл мимо двуколки. — К концу дня — донесение по проволоке. Сколько у нас уйдёт — на закрепление гребня.

— Сегодня к концу дня, ваше благородие. Считаю — четыреста аршин. Колья — сорок восемь. Это если в два ряда.

— В два ряда.

— Так точно.

Свиридов пошёл дальше.

Курапов подошёл — с тонкой бумагой в руке, не к Аскинадзе, а к Волкову.

— Ваше благородие. Обход за неделю по куриной слепоте. Закончил вчера. По батальону — четверо.

— Четверо.

— Прохоров — был. Минус один. Митрохин — тоже учитывал, через слово фельдфебеля Калачёва, но Митрохин не наш.

— Сейчас — трое.

— Трое. Двое — старослужащие, с зимы. Один — новенький.

— Кто новенький.

— Долгушин Иван. Семипалатинская.

Волков отметил это про себя — отметил, не удерживая. Долгушин — лицо нового пополнения; Курапов поймал это вовремя; теперь Долгушин — в санитарную часть носильщиком, как Прохоров, или в роту с пометкой «не первой волной», как просил поручик Шестов в третьей; решит он это к вечеру, не сейчас.

— Шестов знает?

— Знает. Я ему сказал. Шестов кивнул, ничего не сказал.

— Хорошо. Ваш отчёт — в журнал, сегодня же.

— В отчёте указал.

Курапов ушёл.

Дождь прекратился.

В половине второго от штаба дивизии прискакал ординарец на сером жеребце — фуражка набок, шинель под распашку. Ординарец подал Аскинадзе пакет — на этот раз не серый, а белый, тонкий, печать дивизии, без личной приписки; Аскинадзе вскрыл его при Волкове, прочёл.

— Особое распоряжение. Держать отметку до семнадцатого часа. В семнадцать — смена, придёт второй батальон шестнадцатого Восточно-Сибирского. Мы возвращаемся в исходное под Кудяйцзы.

— Не в Янтай?

— В исходное под Кудяйцзы. До особого. Дальше — будут указания.

— Понятно.

Волков посмотрел на лист — без подписи Якубовича. Подпись начальника штаба дивизии; в копии — оперативный отдел Маньчжурских армий. Это означало одно из двух: либо Якубович к этому листу не подходил, либо Якубович подходил и предпочёл не подписываться. По нынешней разнице между этими двумя случаями Волков выбора делать не стал — обе работали против и обе работали за, в равной мере; обе он отметил.

— Аскинадзе. К четырём часам — порядок смены. Маршрут отхода — обратный. Раненых — нет, они уже у Берсеневой. Убитых — поимённо в журнал; тела — здесь, до завтра, потому что под дождём вниз нести не успеем; у Калачёва — пост у тел, до утра.

— Так точно.

— Записку для Натальи Дмитриевны я напишу к шести часам, передам вам перед сменой. С Соломатиным в понедельник.

— Так точно.

— Идите.

Аскинадзе ушёл.

В семнадцать часов второй батальон шестнадцатого Восточно-Сибирского сменил Волковский на отметке 18,7.

Это была обычная смена, по уставу: командир второго батальона — подполковник средних лет, фамилию Волков услышал один раз и забыл к ужину, потому что фамилия была обыкновенная и держать её в памяти было незачем, — принял гребень и доложил начальнику штаба дивизии о приёмке. Волков сдал ему гребень, не прибавив ни слова сверх положенного. Калачёв снял свой пост у тел; тела одиннадцати остались на гребне, Шестнадцатый принимал их вместе с гребнем.

Колонна Волкова пошла обратно — по той же дороге, по которой шла ночью; теперь в колонне было меньше людей, и в дороге это было заметно.

В исходный район под Кудяйцзы Волков вернулся к двадцати одному часу.

В исходном Огнев успел поставить штабную палатку — ту же парусиновую, ту же дощатый стол, ту же лампу, ту же тонкую папку под журналом. Папка была без надписи, и под журналом — лист.

Лист Волков достал в начале десятого, после того как все доклады были приняты и распорядок на завтра расписан.

Прочёл его сверху вниз. Закрыл папку. Положил папку обратно под журнал.

Из жестянки достал шестой лист — серой почтовой бумаги, харбинский, оставшийся от двадцать восьмого апреля; черновик из правого кармана сюртука был уже не в правом кармане, а в жестянке, и Волков его сейчас тоже достал и положил рядом. На шестом, чистом, написал — карандашом, не в столбик, в один абзац, обращением сверху и подписью внизу:

Многоуважаемая Наталья Дмитриевна!

Сегодня, 1 мая, батальон вёл первую работу. Подносчиком санитарной части у нас был Прохоров — тот самый, о котором я Вам коротко говорил в шатре 16 апреля. Он прошёл в восемь шагов от меня и не вернулся; жгут — наш; жгут не успел; кость считала по-своему. Он умер в Лаояне у Вас на столе. Прошу принять моё слово благодарности за то, что Вы его приняли последним.

Сапоги, которые Вы прислали Курапову 14 апреля — те самые, за которые я тогда не сумел поблагодарить ничем, кроме согласия принять, — Прохоров пронёс до конца. Перед тем как уйти, он просил передать «капитану» спасибо. Я передаю это «спасибо» Вам — полагаю, оно адресовано Вам не меньше, чем мне.

Доктору Ивану Денисовичу Никольскому — благодарность от меня лично.

Анне Игнатьевне — поклон.

Не задерживаюсь.

С глубочайшим уважением, капитан Волков.

Сложил вдвое. В конверт — самый простой, серой бумагой, без печати. Аскинадзе занёс его перед сменой с моста через Тайцзыхэ; Соломатин в понедельник увезёт.

Волков убрал жестянку под левую ключицу. Иконка лежала в жестянке, как обычно, ничего не давала, ничего не отнимала. Пятая нота под левой ключицей не шла из жестянки — она лежала отдельно, отдельной полкой, отдельным предметом; и Волков понимал: эта полка теперь — на всё то время, пока у него будет батальон.

В палатке было тихо. Огнев на углях у входа подогревал маленький котелок — настоящего чая, как обещал утром в Янтае; настоящий чай был у Огнева в специальной жестянке, спрятанной у него на третий день войны и сохранённой через четырнадцать