Мукденский перелом - Арсений Громов

— Я про Берсеневу, ваше благородие. У Берсеневой в нашем сейчас девять тяжёлых. Из них прошлой ночью — рабочее предположение моё, не доклад — двое не выдержат. Сёмин и Лопатин. У Сёмина в живот — это проигрыш в первые сутки, у Лопатина шок прошёл, но кровопотеря большая. Карпунин с Ивановым — двое-трое суток. Один из двоих может выжить, который — Никольский скажет на третий день.

— Сёмин — четвёртая рота. Лопатин — вторая.

— Так точно.

— Карпунин и Иванов — третья.

— Так точно. Оба в живот. Третья рота сегодня к вечеру по строю — недосчитаться шестерых. Если карпунинский шанс держится, то пяти.

— Запишите в журнал. Без формул. Цифрами.

— Слушаюсь.

Волков прошёл дальше — мимо коновязи, где двое ездовых тамбовски ругали мокрого мерина, мимо кухонной полосы, где гречневой каши с салом сегодня не было, было только пшено на воде, потому что сало кончилось в субботу и подвоза до среды не будет — мимо плаца, на котором никого, потому что плаца сегодня нет, есть пост Калачёва у тел и работа на гребне у Свиридова. Прошёл к артиллерии. Ржевский был у второй трёхдюймовки.

— Дмитрий Алексеевич.

— Фёдор Семёнович.

Ржевский держал ладонь у казённика, так, как держат, проверяя — не для тепла, а для того, чтобы понять, не сел ли металл за ночь от сырости. Сел или не сел, по руке Ржевского было не видно: лицо было собранное.

— Связь стоит, — сказал Ржевский. — Триста пятьдесят аршин — стоит. Тестировали в шесть. У второй и третьей — флажки. Снова.

— Запросите ещё двести аршин через форму семь.

— Уже. Вчера, через Аскинадзе. Заславский получит сегодня к обеду. Если не задержит — придут к субботе.

— Если задержит?

Ржевский усмехнулся — короткой артиллерийской усмешкой, без насмешки.

— Тогда работаем флажками, Дмитрий Алексеевич. Как работали до пятнадцатого.

— Работаем, — сказал Волков.

Когда он отходил от батареи, Ржевский проводил его глазами. Он умел смотреть так, что было видно: глядел не на спину капитана, а на что-то поверх неё, выше плеч, в направлении сопок, которых в эту погоду не разобрать.

В палатку вернулся к семи. Аскинадзе уже сидел за столом, выправлял список Калачёва. Журнал батальона был открыт на странице за первое мая. Новая страница ждала второе.

— Поручик. Дебогория ко мне в девять. С именем шестой роты. Если не нашёл — скажет.

— Слушаюсь.

— Долгушина — к десяти.

— Слушаюсь.

— Свиридова — после Долгушина. По проволоке.

— Слушаюсь.

Аскинадзе глянул в журнал. Потом — в свою кожаную папку, сложенным вчетверо листом, химическим карандашом отметил три записи. Не словами — отметками.

— Ваше благородие. Шестов вчера к ночи спрашивал, прийти ли ему на обход.

— Сегодня не нужно. Завтра в семь.

— Слушаюсь.

Снаружи дождь стал немного крепче и снова ослабел. Огнев принёс кружку с кипятком, поставил на угол стола — на ту сторону, где не было журнала, — и вышел.

Чая в этой кружке не было.

* * *

Дебогорий пришёл в девять без четверти. Шинель на нём была мокрая до колен, на левой стороне груди — серая полоса от ремня сумки, а под сумкой — другая, потоньше, от той же сумки, носимой в другую сторону. Шинель тяжелее обычной на полпуда от воды.

— Ваше благородие.

— Павел Михайлович. Имя.

Дебогорий достал из сумки клеёнчатую тетрадь, открыл ровно посередине — в той половине, где у него люди шестой роты, не работа.

— Тимошкин. Семён. Из Тверской губернии, Бежецкий уезд.

Волков задержал глаза на Дебогории. Дебогорий не отвёл своих.

— Тверская губерния, Бежецкий уезд, — повторил Волков, чтобы услышать самому.

— Так точно. Деревня Овсянниково. Призыв девятьсот третьего года. В батальоне с одиннадцатого апреля, пополнением из лазарета — был у нас на пункте две недели в марте, лёгкое отравление, не наш пункт, артурский ещё. Я его выписал из артурского журнала, переснял в наш. Шестая рота, второе отделение. Носильщиком к Перегуду — с двадцать пятого апреля, по моему распоряжению, не Калачёва. Я попросил. Перегуд согласился.

— Кто из шестой это знал.

— Я, Перегуд, Глушков. Глушков — потому что в прошлую среду обходил нас с продуктами и стал с Тимошкиным разговаривать. Был ему земляк.

— Прохоров знал.

— Прохоров знал. Он сказал мне в субботу — «у меня теперь подноски двое тверских, ваше благородие. И один из них — у Перегуда». Я ему ответил, что знаю.

— Спасибо, Павел Михайлович.

Дебогорий не ответил. Он держал тетрадь раскрытой.

— Запишите в журнал, — сказал Волков Аскинадзе. — Подносчик батальонной санитарной части, рядовой шестой роты Тимошкин Семён, Тверская губерния, Бежецкий уезд, деревня Овсянниково. Погиб первого мая в шесть с минутами утра у проволоки на отметке 18,7. Выпутал из проволоки рядового Минаева Фёдора, второй роты. Через секунду сел на землю и не встал.

Аскинадзе записал. Не поднял глаз от листа.

— Без формулы «отдал жизнь», — сказал Волков. — Без формулы «исполнил долг». Просто, как было.

— Слушаюсь, ваше благородие.

Дебогорий закрыл тетрадь. Сумку поправил так, чтобы серая полоса от ремня легла на старую — сухим к мокрому.

— Павел Михайлович.

— Ваше благородие.

— У вас в шестой роте на сегодняшнее утро по строю — сколько.

— Шестьдесят восемь. Из старого состава — сорок. Из апрельского пополнения — двадцать восемь. Шурышев и Тихонов и трое не разобранных вчера — пятеро. Тимошкин — шестой. Раненых тяжёлых — двое в живот в третьей, не у меня; у меня лёгких четверо.

— Шестая рота двенадцатого числа стояла в строю восемьдесят шестью.

— Восемьдесят шестью. Сегодня — шестьдесят восьмью. Восемнадцать.

— Хорошо, Павел Михайлович. Идите.

Дебогорий вышел. Через минуту, когда в палатку начал тянуть холодом от незакрытого полога, Аскинадзе встал, поправил полог так, чтобы тянуло меньше, и сел обратно.

— Восемнадцать у Дебогория, — сказал Волков, не Аскинадзе, а просто как считают вслух. — Минаев у Перегуда. Захаров у Свиридова. Соловьёв, Чащин, Куриленко у Шестова. Семеро в шестой. Это — двенадцать. И один в санитарной — Прохоров. Это — тринадцать. Раненые — отдельная цифра.

Аскинадзе записал в свою кожаную папку короткой отметкой. Не словами.

— Если позволите, ваше благородие. У меня к вам — одно. Я Тимошкина не знал. И