Мукденский перелом - Арсений Громов

— Так точно.

— Лёгких девять?

— Тринадцать. Из них трое — на ногах, дойдут сами с провожатыми. Остальные — на повозках. Всех шесть моих повозок — занимаю.

— Занимайте.

— Ваше благородие, ещё двое из тяжёлых — в подножии. Несли — третья рота, Перегуд снял. Имена — Карпунин, Иванов; оба — в живот.

— И их — в эту партию. К Глушкову.

— Слушаюсь.

Курапов поднялся, пошёл к повозкам.

Аскинадзе стоял рядом. Спросил то, что должен был спросить:

— Списки убитых — сейчас?

— Сейчас. По ротам. Калачёва — ко мне, через четверть часа.

— Так точно.

— И ещё, Аскинадзе.

— Слушаю.

— Когда повозки уйдут на Лаоян — подъесаул Соломатин нас встретит у моста на третьей версте. Сегодня воскресенье, рейс у него штатный; я попросил его вчера через бумагу зайти на мост и взять наших с перепряжкой. Принял.

— Он знает — куда?

— Знает. Передаст санитарному поезду на Лаояне. Софья Васильевна сегодня принимает.

— Софья Васильевна примет двадцать два?

— Двадцать два — пройдут через Берсеневу. Берсенева передаст шестерых тяжёлых санитарным поездом. Остальные — у неё на пункте.

— Слушаюсь.

— Второй раз спрашиваю — потому что хочу, чтобы вы знали: если по дороге что-то у них сорвётся, и Соломатин поезд не догонит, — пусть везёт всех в Лаоян, всех двадцать двух, на Берсеневу. Берсенева согласилась. На двадцать одновременно она не рассчитана, но готова.

— Понятно.

Аскинадзе пошёл к ротам, собирать списки.

Калачёв подошёл через четверть часа, как просили. Калачёв нёс не бумагу — бумага была у Аскинадзе. Калачёв нёс лицо. Лицо было каменное и ровное, как обычно; голос был тихий, плотный.

— Ваше благородие. Батальон сделал работу.

— Сделал, Калачёв.

— Считаю долгом доложить лично: убитых одиннадцать, раненых двадцать два, из них тяжёлых девять. По строю будет ясно к обеду.

— Поимённо в обед.

— По строю будет исполнено.

Калачёв постоял ещё секунду, не уходил.

— И ещё, ваше благородие.

— Что, Калачёв.

— У меня к вам ничего. Просто стоял.

— Спасибо, Калачёв.

Калачёв пошёл вниз по гребню к ротам.

Повозки ушли в полдевятого.

Глушков шёл впереди — сам, с фонарём, хотя света было довольно; это была не его привычка, это была привычка Прохорова, которую Глушков перенял у Прохорова в эти последние две недели и сохранил — уже не для Прохорова, а для тех двух, что лежали на повозке рядом с ним. Шурупов шёл сзади, на втором номере. Курапов остался при батальоне.

Соломатин встретил повозки на третьей версте у моста — в синем казачьем чекмене с жёлтым кантом, в фуражке с белым верхом, фуражка с угольной сажей в околыше та же, что в субботу шестнадцатого; борода чуть длиннее; «у меня — расписка», сказал Соломатин Глушкову, и Глушков понял правильно. Соломатин принял повозки у Глушкова, перепряг в свои интендантские — четыре свежих лошади на смену тем, что в эту ночь прошли восемь вёрст в темноте, — и повёз сам. До Лаояна — двенадцать вёрст. Соломатин ехал, не подгоняя.

В Лаояне на пункте Берсеневой Анна Игнатьевна, увидев первую повозку, сказала Берсеневой ровным своим голосом, без обращения:

— Двадцать два. Один — без фамилии, на третьей.

— Без фамилии, — повторила Берсенева. — Александр Парфёнович сказал, кто это?

— Сказал — подносчик. Имя — не знает. Прохоровский. Он был с подносчиком, который остался у проволоки. Этот — другой.

— Запишу — «без фамилии, шестой роты». Если не выживет — Софья Васильевна найдёт по полку.

— Выживет вряд ли.

Берсенева вписала: подносчик 6-й роты Волковского батальона, без фамилии. Тонкую горизонтальную черту в графе «ход» не поставила — поставит, если придётся.

Прохорова Берсенева приняла последним из тяжёлых. Никольский был у второго стола, с Сёминым — Сёмин был в живот, и Никольский работал быстро, без слов. Берсенева заняла первый стол. Прохорова положили — Глушков и Шурупов, два носильщика батальона, опустили носилки на стол медленнее, чем нужно, потому что Глушков понимал, что носилки сейчас опустит, а после этого Прохорова поднимать с носилок будет уже не он.

— Имя, — сказала Берсенева; не спрашивала Прохорова — спрашивала Глушкова, и Глушков ответил: «Прохоров. Из Тверской. Бежецкого уезда. Носильщик. С тринадцатого апреля».

— Записываю.

Жгут на бедре был тот самый, что наложил Курапов. Срок жгуту — час; час уже прошёл — час и сорок минут; сорок лишних. Берсенева сняла жгут — и под жгутом артерия не дала хорошего хода: бедро дроблено выше колена, кость считала по-своему уже не первый час. Никольский подошёл с другого стола, посмотрел, не сказал — молча показал Берсеневой жестом ладонью вниз: туда же, куда стопу Колпакова шестнадцатого числа, во вторую яму.

Прохоров пришёл в себя на двенадцать секунд.

— Сестра.

— Слушаю, Прохоров.

— Сапоги.

— Сапоги хорошие, Прохоров.

— Капитану скажите — спасибо за сапоги.

— Скажу.

Прохоров закрыл глаза.

В одиннадцать сорок он перестал дышать. Берсенева провела тонкую горизонтальную черту в графе «ход», поставила точку сбоку. Глушков стоял у стола, не уходил; Шурупов тоже стоял; Берсенева подняла на них глаза.

— Идите, — сказала она. — Здесь — мы.

Глушков и Шурупов пошли. Глушков по дороге обратно к мосту через каждые двадцать шагов снимал фуражку и снова надевал; Шурупов на это не сказал ничего.

На отметке 18,7 к десяти часам стало совсем светло.

С отметки 18,7 хорошо было видно, что в полутора верстах за гребнем — японская основная линия, и японская основная линия стоит, и её не сдвинешь батальоном; и в трёх верстах за основной линией стоит вторая, и эта вторая не сдвигается дивизией; и в десяти верстах за второй стоит третья; и так далее. Это было место, выбранное японцами правильно — за полгода до сегодняшнего утра. Они стояли на нём за дело. Сегодня утром Волков отнял у них одну точку — отметку 18,7 — на которой они стояли две недели; и это были две недели против их шести месяцев и их шести лет до этого, которые они тоже умели считать.

Аскинадзе вернулся с гребня справа.

— От Засекина — благодарность. Просит держать до приказа.

— Будем держать.

— Подкреплений с правого подножия — не подойдёт. Двадцать четвёртый закрепляется на