Мукденский перелом - Арсений Громов

провода не хватило; работали по флажкам через корректировщика у первой. Корректировщиком был тот самый поручик, имя-отчество которого Волков ещё не сложил, — Волков узнал теперь его имя с первого голоса в трубку: «Шестов. С первой. Готов.» Шестов, значит. Волков вспомнил Шестова на разводе третьего апреля — длинноногого, в очках, который тогда на бумагу сказал «к концу дня. Не сейчас.»; и подумал, что у Шестова на этой ночи будет своя проверка, не такая, как у Аскинадзе, и всё-таки своя.

— Шестов. Бьём по верхнему скату, отметка ноль на гребне сопки, отметка минус один — на проволоку, минус два — на подножие. Бить по два снаряда, через ноль на минус один на минус два. Перерыв — десять секунд.

— Ноль — минус один — минус два, по два, перерыв десять. Так точно.

Пушки начали работу.

Это был тот самый случай, когда артиллерия с закрытых позиций в первый раз для большинства этих солдат показала, что она такое: в темноте за спиной — глухой удар, плотный, без вспышки; через две секунды — над головой свист, сначала далёкий, потом близкий; через секунду — на том скате, далеко впереди, серый куст разрыва, без огня, потому что свет ещё не проступил. И — пауза. В паузе тихо, как было до выстрела; тишина в паузе была тяжелее тишины до начала.

Свиридов в эту минуту был в проволоке.

Свиридов вырезал две дыры с правого края, между старыми рядами, и одну дыру в свежем; ему помогали двое сапёров — других имён в эту ночь Волков не успел запомнить, имена обещал спросить после, если сапёры вернутся; к двум из двенадцати это «после» не успело.

В пять пятьдесят пять, когда у Шестова прошло третье ноль-минус один-минус два, японцы поняли, что бьют по ним.

С японского гребня послышался свисток.

— Свиридов, — сказал Волков в трубку телефонную, хотя Свиридов был не на том конце. Поправил себя. — Шестов. Свиридова видите?

— Вижу. У свежего ряда.

— На минус один не бить. Один в долине. Только ноль и минус два. Ноль — два, минус два — два. Перерыв пять.

— Так точно.

— Двадцать четвёртый стрелковый — пошёл?

— Пошёл, — сказал Шестов. — С правого подножия. По двум ротам цепями.

— Видим. Спасибо.

Свиридов вернулся в шесть.

Он вернулся со всеми, кроме двух. Один остался у свежего ряда — пуля от первого японского залпа, в шею, навылет, без крика; имя — Захаров, рядовой, четвёртая рота, пятое отделение; имя Волков узнал от Свиридова прямо в окопчике у трубки. Второй остался у нижнего ряда, тоже без крика, шрапнельным осколком в висок; имя — Шурышев, рядовой, шестая рота. Свиридов сказал имена один раз, сухо, как Берсенева сказала бы у списка; Волков повторил оба, чтобы запомнить.

— Проход — три. Чистые.

— Спасибо. Пойдёте со второй. Не первой.

— Слушаюсь.

— Вы ранены.

Свиридов опустил глаза на свою левую руку; на левой у него по локтю была кровь, не своя, но и не вся не своя.

— Сейчас перевяжу.

— Курапов.

Курапов вышел из-за телеги, у которой стоял в сухом, чтобы был сухим, когда понадобится; перевязал Свиридову руку быстро, не глядя в лицо, потому что в лицо смотреть было лишним. Курапов молча показал Волкову три пальца.

Это означало — у них трое, не считая двоих от Свиридова. Трое в первые двадцать минут; всех — пятеро. Раненых среди трёх не было, или Курапов сказал бы не три пальца, а другое; значит, трое и двое — пятеро убитых на пятьсот шагов и двести аршин проволоки.

Волков отметил пятёрку про себя и не отметил вслух.

— Огнев. Аскинадзе.

— Здесь, ваше благородие.

— Здесь, ваше благородие.

— Вторая рота — в проход правый. Перегуд впереди. Третья — в проход средний. Шестов — Перегуду в подножие минус два, по три. Виттенберг с четвёртой — на двадцать четвёртом. Ткачёв — резерв, ждать. Дебогорий — на левое плечо, гранатомёты — со мной на отметке. Воронин — за нами, пулемёты — на гребне, не ниже, как займём. Курапов — сейчас же повозки в подножие. Глушков, Прохоров — вперёд, к перевязочной, сразу как пошёл первый раненый.

Все четверо ответили «так точно» одно за другим.

Волков обвёл колонну взглядом.

— С Богом.

Вторая рота двинулась первой.

С шести десяти до семи двадцати — ровно час и десять минут — батальон работал на отметке 18,7.

Позже он не найдёт для этого часа одного слова. В записку впишет его сухо: «работа батальона на отметке 18,7 первого мая 1905 года ст. ст.»

Час этот разбивался на три неровных куска.

Первый кусок — двадцать минут, от шести десяти до шести тридцати. Вторая и третья рота прошли через проходы, прижались к подножию; Шестов перевёл огонь на минус два, бил по подножию справа от прохода, прикрывая. Перегуд провёл вторую роту тройками — старший, второй, подносчик — точно так, как делали на полосе все десять дней подряд; и в этом не было ничего необычного, кроме того, что десять дней назад у Перегуда никто из его солдат не падал, а сейчас падали; и солдаты падали так, как Перегуд не учил, потому что научить падать невозможно. Двое из второй роты остались у проволоки в проходе, потому что свежий ряд оказался не до конца перерезан — не Свиридова вина, проволока шла под наклоном, и одна нить хлестнула обратно; в эту нить попался рядовой Минаев, тот самый, у которого жар спал двенадцатого числа. Минаев бился в проволоке три секунды, его выручил подносчик, имени которого Волков не знал и сейчас, и теперь, кажется, никогда не узнает, потому что подносчик через секунду после того, как выпутал Минаева, сел на землю, как садятся в полную тишину, и больше не встал.

Второй кусок — тридцать минут, от шести тридцати до семи. Японцы поняли, что русские пробились через проволоку, и ответили со всех точек: с гребня — ружейным огнём, с фланга справа — двумя горными орудиями (в том самом сокращённом объёме, какой положен у японцев на таких позициях), и из кумирни внизу, у подножия — пулемёт, который они до этой минуты не показывали. Пулемёт оказался плохой — забивался каждые тридцать выстрелов; но он успел положить шесть человек из третьей роты до того, как Воронин с двумя «Максимами» перевалил через гребень и взял