Мукденский перелом - Арсений Громов

Аскинадзе принял лист, прочёл сам, дойдя до подписи, сделал короткое движение головой — не кивок.

— Разрешите уточнить. Артиллерия?

— Артиллерия пойдёт в передвижение к закрытой позиции в ночь на тридцатое. Ржевский поднимется первый. Пишите распорядок: подъём к десяти часам вечера тридцатого, кухни до десяти; в одиннадцать — построение поротно, без барабана; в полночь — сапёры, с проволокой, впереди; в два — батальон; третьего эшелона у нас нет, вторая половина шестой роты остаётся на охране лагеря и обоза.

— Так точно.

— Пулемётная — Воронин — со мной. На отметку. С четырьмя «Максимами». Остальные — у Дебогория, на левом плече колонны.

— Так точно.

— Курапов — повозок шесть. Все. Запас бинта — двойной. Йоду — двойной. Носилок — все, что есть. Холщовые сумки — по перевязочной — каждому подносчику. Прохорову, Глушкову — двойной запас, потому что им нести с поля до повозки.

— Так точно.

Аскинадзе записывал не в журнал — в свою кожаную папку, сложенным вчетверо листом, химическим карандашом коротко, не словами, а отметками.

— И вот ещё. Свиридов. Третий пробный заход у него стоит. Сегодня его не выводить. Пусть отдыхает до полуночи, потом — впереди, с ножницами и кольями. Колья — на трёх повозках, до Кудяйцзы донесём, дальше пешком. Сапёров — двенадцать человек.

— Двенадцать, — повторил Аскинадзе.

— Двенадцать. Ткачёв с пятой ротой — резерв. Виттенберг с четвёртой — на правом плече колонны, ближе к двадцать четвёртому стрелковому. Кравченко — со вторым отделением, у Виттенберга. Бортов — там же, без старшинства, рядовым.

Аскинадзе чуть замедлил карандаш на «Бортов — без старшинства».

— Так точно.

— Поручик, — сказал Волков, — там ему легче, чем здесь. Пусть.

— Я не возражал.

— Я знаю. Я отвечаю.

Они помолчали. В палатке пахло сыростью от вчерашнего дождя, въевшейся в парусину; от керосиновой лампы шёл слабый круглый свет, в котором лист на столе казался серым, а не белым.

— Ваше благородие, — сказал Аскинадзе, — Калачёв и Зябликов — где?

— Зябликов с первой ротой — впереди, с Мещерским. Калачёв — со мной. С батальоном. Калачёв на поле должен быть со мной, не с ротами.

— Так точно.

— Идите. Распоряжайтесь.

Аскинадзе вышел.

Волков остался один. Сложил лист пополам, положил поверх схемы, прижал ладонью. Под левой ключицей жестянка лежала ровно — ничего не давала, и ничего не отнимала; рабочая ровная мерка, какая держится у него от Янтая до Янтая, без повышения. Иконка тоже молчала; и это было правильно, потому что отметка 18,7 пока ещё не отметка 18,7, а карандашный треугольник между двумя жирными точками; на треугольник иконке отзываться нечем.

Он встал, надел шинель — все пуговицы, как всегда; шашку взял с крюка; вышел из палатки в густеющие сумерки.

Лагерь стоял.

Подъём прошёл в одиннадцать, без барабана.

Темно было сильно: луна тонкая, узкая, недавняя, висела над сопками с северо-запада, и света её хватало только на то, чтобы понимать, где зубец и где провал, не больше. Кухни кончились раньше десяти; ужин был ранний; чай был настоящий, по фунтовой пачке на роту. Огнев сам разносил по котелкам последние черпаки кипятка тем, кто медлил в строю. Огнев медлил вместе с ними; для Огнева в эту ночь работа состояла из медления.

Свиридов вышел с сапёрами в полночь.

С полуночи до двух Волков прошёл по ротам.

В первой роте Мещерский поднял людей в голос ниже обычного. Мещерский — коренастый, среднего роста, сорока лет, бородку держит по-московски, говорит так, как говорят в военной канцелярии, — поправил пояс на одном крючке и доложил без бумаги: «Первая рота, ваше благородие, в строю, в строю девяносто два, ранцы по штату, шесть подсумков, двое суток сухарей.» Зябликов рядом стоял молча.

Во второй роте Перегуд вывел тройки по одной — старший, второй, подносчик, — и каждой тройке Перегуд показал на колене у штабного фонаря ту самую перебежку: пять шагов влево, три прямо, три влево, прижаться. Бойцы, у которых это была первая ночная работа в строю с бумагой, делали её хуже тех, у кого это была вторая. Но и первые, и вторые молчали; не потому, что велели молчать, а потому, что говорить всем казалось лишним.

В третьей роте — поручика Волков впервые увидел не на разводе, а в работе — поручик был немолодой, лет сорока пяти, длинноногий, с серой жидкой бородкой, в очках, которые он надевал только на бумагу; фамилию его Волков знал второй день, имя-отчество ещё не сложилось. Он стоял у задней повозки, у борта, перебирал по списку: сухарь, патроны, фляга, сапёрная, шинель скатана, папаха завязана. Делал это сам; фельдфебеля третьей роты не было видно.

— Ваше благородие, — сказал поручик, увидев Волкова, — третья рота к выходу — готова. Двое — слабые.

— Слабые в строй?

— В строй, — сказал поручик, — но просил бы не первой волной.

— Не первой. Куда ставите?

— В подносчики. К Перегуду.

— Ставьте. Перегуду — скажете сами.

Поручик убрал очки в нагрудный карман.

В четвёртой роте Виттенберг разговаривал с Кравченко вполголоса, и Кравченко слушал, не двигая бровями. Когда подошёл Волков, оба замолчали. Виттенберг доложил сухо: «Четвёртая рота — в строю, в строю восемьдесят семь, два подсумка дополнительно у каждой тройки в счёт второго эшелона у двадцать четвёртого.»

— Бортов?

— Со вторым отделением. У Кравченко.

Волков не пошёл смотреть Бортова, и Виттенберг это понял, и Кравченко тоже понял; и оба, не сговариваясь, поняли это правильно.

Пятая рота Ткачёва ждала в резерве. Ткачёв сидел на пустом ящике из-под патронов, держал на коленях папаху, сшибал с неё сосновые иголки пальцем — этих иголок не было ни на одном солдате, и Волков подумал, что Ткачёв сшибает их не с папахи, а из себя. Ткачёв поднялся, доложил коротко: «Пятая рота к работе готова; в строю восемьдесят пять. Я понимаю, что мы — резерв.»

— Понимаете правильно, — сказал Волков. — Если мы пойдём вторыми сами — пятая встанет первой. Не показная роль. На случай неудачи правого.

— На случай неудачи правого, — повторил Ткачёв, не как вопрос. — Так точно.

В шестой роте Дебогорий-Мокриевич уже водил пулемётчиков и оба гранатомётных расчёта в темноте по лагерному плацу — медленно, на счёт,