Мукденский перелом - Арсений Громов

— Говорите.

— Наталья Дмитриевна вашу записку прочла при мне. Она — не из тех, кто читает при подателе. А эту прочла. И мне сказала вчера так: «В четверг будет ответ. Если можете завтра не уезжать в три, а в четыре — привезу. Не могу — отдам Анне Игнатьевне». Я могу уехать в четыре, ваше благородие. Я и уехал в четыре. Привёз сегодня.

— Спасибо, Александр Парфёнович.

— Не благодарите. Это работа.

Соломатин надел фуражку. У выхода обернулся, как обернулся утром Долгушин, и выпрямился.

— Ваше благородие. Анна Игнатьевна просила добавить устно — Никольский держит Карпунина на втором столе, как держал Колпакова в субботу. Если её слово что-то для вас значит.

— Значит. Спасибо.

— Слушаюсь.

Соломатин вышел.

Аскинадзе глянул на пакет под журналом. Не вопросительно — отметил.

— Поручик. Идите. До вечернего обхода.

— Слушаюсь.

Аскинадзе вышел.

Волков подождал, пока шаги Аскинадзе стихнут за палаткой. Достал пакет, развернул. Внутри — один лист серой почтовой бумаги, харбинской, той же, что и его собственная. На листе — короткой ровной рукой, химическим карандашом:

Дмитрий Алексеевич!

Записку Вашу получила вчера. Прохорова приняли последним из тяжёлых — это было правильно по очереди работы. Сапоги стоят у моего стола; я их увижу каждый день, пока не уберут. Не убирают, потому что я не велю.

Сёмина и Лопатина не довезли — Лопатина довезли, но он умер в ночь на понедельник. Карпунин — пока жив. Иванов — нет.

Доктору Никольскому Ваше слово передала. Он прочёл и кивнул. Это у него — много.

Анна Игнатьевна Вам поклон. Просила Вам напомнить, что готовиться надо к двадцати одновременно.

Двадцать одновременно теперь у нас было дважды.

Не задерживаюсь.

С уважением, Н. Берсенева.

Волков прочёл лист один раз. Потом другой. На второй раз остановился на «дважды».

Двадцать одновременно у них было одно — у нас, у батальона. Дважды — это значит, у них было ещё одно. После наших.

В среду на пункте Берсеневой — двадцать одновременно. Откуда. С двадцать четвёртого. Или с шестнадцатого. Или с тех других, кого Каульбарс к майскому удару не вывел, а которые своё всё равно получили.

Сёмин, Лопатин, Иванов — трое. Прохоров — четвёртый. Карпунин — пятый, если не выживет. Из четырёх неназванных тяжёлых — рабочее, что двое-трое тоже. Это — наша часть в тех двадцати.

У Берсеневой за двое суток — ещё одиннадцать, как минимум, не наших.

Волков положил лист в жестянку под левой ключицей. Это была седьмая позиция в жестянке, считая иконку. Лист её не утолщил: он был сложен надвое.

Сложил руки на столе. Подержал.

Жестянка лежала плотно. Пятая нота — на отдельной полке. Не ответила.

* * *

Между третьим и восьмым мая в исходном под Кудяйцзы было то, что в военных журналах пишется одной строкой — «без перемен» — и что внутри этой строки бывает каждый день длиннее предыдущего.

Свиридов клал проволоку. К пятому мая — четыреста аршин в два ряда, плюс старое; к седьмому — четыреста пятьдесят. На пятницу шестое мая он подписал у Засекина передачу шести кольев, поставленных шестнадцатым полком, из их запаса — на условиях возврата ему завтра двенадцати, что Свиридов и сделал в воскресенье восьмого, без напоминания.

Ржевский получил полевой телефонный провод — двести аршин в пятницу шестого, через Заславского, в пакете, на котором подписи Якубовича снова не было. Заславский расписался от своего имени; формально — допустимо, рабочее — отметимо. Ржевский сразу пустил провод от первой трёхдюймовки на вторую и третью; флажки с субботы седьмого можно было снимать. В работу не снял — оставил флажистов на местах на неделю, «привыкнем работать с двумя путями, на случай, если один обрежет».

Шестов в четверг пятого получил с харбинского склада через Соломатина три новых керосиновых фонаря — его старые, два из четырёх, давали слабый свет. Долгушин с этих фонарей и начал свою новую службу: на ночные обходы Курапова шёл впереди двуколки с фонарём. Глушков рядом, без фонаря. Долгушин на третий вечер сказал Курапову: «Теперь я двоих узнаю по голосу — Шурупова и Глушкова. Третьим скоро буду вас».

Курапов записал в отчёт коротко: «Долгушин в новой должности. По его слову — слышит, не видит. В этом — толк».

Со среды четвёртого мая ходячие лёгкие пошли на Лаоян двумя группами — две в среду и две в четверг. Из четырёх двое к пятнице шестого вернулись в строй; ещё двое остались в Лаояне до десятого.

К утру воскресенья восьмого мая в строю батальона было — Аскинадзе подсчитал в три приёма, потому что оборот отчёта по строю был один в неделю, не каждый день — пятьсот шестьдесят семь нижних чинов и восемнадцать офицеров. Сёмин, Лопатин, Иванов — минус трое. Карпунин — жив; температура с пятницы шестого держится на тридцать семь и пять, рана воспалилась; Никольский держит на втором столе, перевязка дважды в сутки. Из четырёх тяжёлых, прежде шедших в списке без уточнения, один умер в ночь на четверг пятого, второй ещё держится — к десятому станет ясно. Двое — выживут; оба к пятнадцатому могут быть в Харбине.

Вечером в воскресенье восьмого мая, около семи, Огнев подошёл к Волкову, когда тот стоял у выхода из палатки с кружкой кипятка. Чая в кружке снова не было — Огнев берёг свой чай на случай, что нужно будет подавать кому-то ещё.

— Ваше благородие.

— Тихон Савельич.

— Сегодня утром в Харбине Аввакумов отправил мне через знакомого две строчки. Соломатин их сегодня привёз вторым рейсом, и я их получил час назад.

— Что в строчках.

Огнев вынул из внутреннего кармана сложенный вдвое серый листок. На листке — действительно две строчки, химическим карандашом, ниже подписи буквой «А.».

— Аввакумов пишет, ваше благородие, что генерал Кондратенко выехал из Харбина в понедельник второго мая в восемь часов восьмью минутами утра. С собой — небольшой чемодан и корзина с лимонами от хозяев квартиры на Конной. В кармане сюртука — записка с пометкой «личное», по словам кучера, который провожал генерала на вокзал и слышал, как генерал дважды коснулся внутреннего кармана рукой — раз на крыльце, раз у вагона. Записка не Ваша, ваше благородие. Это передаёт Аввакумов. Кондратенко сам ему сказал в пятницу шестого, через горничную: «Если капитан Волков спросит — записка моя. Я её писал три ночи перед отъездом».

—