Мукденский перелом - Арсений Громов

— Я тоже, поручик.

Аскинадзе помолчал.

— У Дебогория — был лицом. У Перегуда — был лицом.

— Так точно. Но не у нас с вами, поручик.

— Не у нас.

Снаружи начало светлеть — не солнце, а просто высокий предел дождя стал тоньше. С реки потянуло тёплым ветром, который к этому числу мая в Маньчжурии становится постоянным после первых дождей.

* * *

Долгушин пришёл в десять. На нём была шинель не его — больше на полразмера, с чужого плеча, видно было по тому, как крепился погон. Свою он отдал в стирку: в субботу попал под дождь на дровах. Чужую дал кто-то из второй роты — у второй на пополнении были запасные с харбинского склада.

— Долгушин Иван.

— Так точно, ваше благородие.

— Курапов вам сказал.

— Так точно.

— Что сказал.

Долгушин стоял прямо. В строю он стоял всегда прямо, и под взглядом начальника тоже прямо, а если что-то было непонятно — у него над переносицей собиралась короткая складка, не от страха, а от того, что он действительно не понимал и пытался понять.

Складка собралась.

— Сказал, ваше благородие, что зрение у меня — слабое. Когда смеркается. Сам я этого не замечал прежде, а тут — за шесть недель — приметил. Сказал, что таких в батальоне четверо. Прохоров — был. Я — теперь. Двое других — старослужащих.

— Курапов сказал вам, что мне он это доложил.

— Так точно.

— Что вы об этом думаете, Долгушин.

Долгушин глядел Волкову прямо в глаза. Это нечасто бывает у нижних чинов: смотрят либо в пуговицу, либо в плечо. У Долгушина это было не от дерзости, а от того, что он действительно искал в лице капитана ответ, который сам себе не мог дать.

— Я думаю, ваше благородие, что я в строю стоять могу. Днём. И если ясно. А если ночью или туманно — я могу не успеть. Я могу пойти не туда, и из-за меня на тройке, к примеру, кто-то не успеет тоже. Я думаю, ваше благородие, что в роту меня отпускать первой волной — нельзя. И я вам это говорю сам, потому что — Курапов мне сказал, что вы сами решите, и я — чтоб вам было проще.

Волков подержал глазами Долгушина дольше обычного. Аскинадзе у себя за столом не писал.

— Хорошо, Долгушин. Я вам предложу. Я могу вас оставить в роте — с пометкой «не первой волной». Это значит — на узлах связи, на охране обоза, на резерве. Это служба. Без чести меньше, без труда больше.

— Так точно.

— Или я могу вас перевести в санитарную часть. Носильщиком. Курапов согласен. С тринадцатого апреля у нас был один такой — Прохоров. С вечера первого мая — нет.

Долгушин услышал это спокойно. Он не вздрогнул, не отвёл глаз.

— Я слышал, ваше благородие. О Прохорове.

— Слышали, Долгушин.

— Так точно.

— Я вам не предлагаю заменить Прохорова, — сказал Волков. — Прохорова не заменить. Я вам предлагаю — если согласны — занять место, на котором Прохоров был полезен и в котором его нет. Это — другое.

— Так точно, ваше благородие.

— Вы понимаете.

— Понимаю.

— Что вы выберете.

Долгушин чуть приподнял подбородок. Складка над переносицей разгладилась.

— В санитарную, ваше благородие. Если позволите. Я — крепкий. Носилки понесу. Ночью — буду слушать, на ком жгут. Это легче слышать, чем видеть.

— Хорошо, Долгушин. С завтрашнего утра. Сегодня — последний день в роте. Курапов вас оформит.

— Слушаюсь.

— Идите.

Долгушин пошёл. У выхода обернулся — не для того, чтобы ещё раз посмотреть, а для того, чтобы аккуратно выйти, не задев пологом стол. Вышел.

Аскинадзе долгое время не записывал, потом записал три отметки.

— Поручик.

— Ваше благородие.

— Запишите в журнал. Рядовой шестой роты Долгушин Иван, Семипалатинская губерния. Переведён в батальонную санитарную часть носильщиком с третьего мая. Подпись Курапова. Подпись моя.

— Слушаюсь.

— И ещё.

— Ваше благородие.

— Если у нас в батальоне будет когда-нибудь — не сейчас, потом — кто-нибудь с куриной слепотой, кто согласится говорить, как Долгушин сейчас сказал, — я хочу, чтобы это запоминалось. У него на пять лет младше — должен быть прецедент. Он — первый.

— Слушаюсь, ваше благородие. Я записал.

Жестянка под левой ключицей лежала плотно. Пятая нота на отдельной полке держалась — не двигалась, не остывала больше, не теплела. Тонкий предмет, который положили один раз и больше не трогают.

* * *

Свиридов пришёл к одиннадцати, в той же шинели, что вчера у проволоки, и в той же повязке на левой руке, только повязка стала чище — Курапов с утра перевязал.

— Ваше благородие.

— Свиридов.

Свиридов положил на стол между собой и Волковым клочок бумаги — четвертушка, сложенная вдвое, на ней химическим карандашом схема: прямоугольник гребня, внутри — пунктиры рядов, цифры, стрелки.

— Двенадцать стоят. Шесть на ремонт. Шесть с моста принесли вчера к ночи — Соломатин Аскинадзе передал, я уже понял, что Соломатин — тот самый у моста; он принял. К концу четвёртого мая — четыреста аршин в два ряда, плюс старое — двести. Итого по фронту — шестьсот аршин в два ряда от подножия гребня до правого края соседства с двадцать четвёртым.

— Колья.

— Сорок восемь поставлены. Ещё двенадцать — на запас, в санитарной двуколке.

— Где Засекин принимает у себя.

— Двадцать четвёртый держит правый, у нас левая часть гребня с шестнадцатым рядом. Шестнадцатый стоит. Засекин — за два дня сделает то же, что мы за один. Это не упрёк, ваше благородие, это просто то, как они поставлены.

— Знаю, Свиридов. Не упрёк.

Свиридов не убирал руки со схемы. Он смотрел на неё так, как смотрят на свою работу, к которой ещё нужно вернуться: видно, где не доделано, и видно, что там, где доделано, — всё равно недостаточно.

— Ваше благородие. Если позволите.

— Говорите.

— Ваше распоряжение по тонким болтам, отвёртку которое — она у меня в кармане, я её Огневу должен был сегодня вернуть. Не вернул. Огневу нужна?

— Огневу — нет.

— Тогда я её оставлю у себя до конца недели. С болтами на проволоке у меня