Мукденский перелом - Арсений Громов

молодая — лет сорок пять, может, сорок семь. Платок повязан низко на лоб. Лицо широкое, без украшений; глаза серые, не очень светлые, привыкшие смотреть в глубину раны, а не в лицо. Голос — низкий, негромкий, не из тех, которые слышно с двадцати шагов; этот слышен с трёх и больше не нужно.

Она стояла у стола, держала ладонью марлю на правом подреберье у нижнего чина, лежавшего на столе, и говорила Никольскому через стол — короткие слова, которые Волков не разобрал по голосу, потому что подходил с пятнадцати шагов. По шагам он вышел к её спине.

Никольский его увидел первым — поднял глаза от стола, коротким движением головы — в сторону Софьи Васильевны: «погодите минуту».

Волков остановился. Подождал.

Софья Васильевна закончила движение — медленно, не отнимая руки до того, как Никольский переменил инструмент. Только тогда она ладонь отняла, обтёрла её о фартук, повернулась.

— Капитан.

— Софья Васильевна.

Она встретила его взгляд прямо, без удивления и без особенного интереса. Как смотрит человек, которому представили нового, но кого она и так знала по работе через бумагу две недели.

— Соломатин про вас говорил, — сказала она. — Я думала, вы выше ростом.

— Это часто думают.

— А вы — выше духом, чем ростом. Это тоже видно сразу.

— Спасибо.

Она не улыбнулась. Это было не комплимент в привычном смысле. Это была мерка — она его измерила сразу, как Никольский измеряет рану до того, как взять инструмент.

— Что вы хотели, капитан.

— Я хотел сказать спасибо. За двадцать одновременно — тогда, в воскресенье первого. И за то, что вы сегодня здесь, а не на поезде.

Она наклонила голову — короткой кивком, не словесным.

— Двадцать одновременно — это не моё, капитан. Это Натальи Дмитриевны и Анны Игнатьевны. Я была уже на станции. Когда я получила список, я подняла поезд на час раньше, чтобы шестерых ваших тяжёлых не везти в обычной очереди. Это — да. Это — моё.

— Спасибо.

— Не за что. У меня сын был офицером в Ляодуне в марте. Не ваш батальон. Соседский. Я не знаю, где он сейчас. Если узнаю плохое — я хотела бы, чтобы кто-то ему сделал то, что я делаю вашим. Это — тоже мерка, не комплимент.

Волков задержал глаза на ней дольше, чем нужно по приличию. Софья Васильевна в это время пошевелила ладонью у фартука — она всегда чувствовала, когда смотрят дольше нужного, и это её не смущало.

— Софья Васильевна, — сказал Волков. — Если когда-нибудь у нас будет повод собрать в одну телеграмму от моего батальона — не от меня лично — слово благодарности санитарному поезду, я вас попрошу разрешения её отправить. Не сейчас. Потом.

— Когда захотите. Я бумагу приму. Только не пишите «героические сёстры». Я этого слова не люблю.

— Не напишу.

— И не пишите «в трудный час». Это тоже.

— Не напишу.

— Тогда — пишите.

Она протянула ему ладонь. Не для рукопожатия — она держала ладонь так, как держит работающая сестра, когда снимает с неё марлю и должна показать, что рука чистая. Волков тронул кончиками пальцев — это был тот вид жеста, который у Софьи Васильевны заменял рукопожатие. Никольский за столом отметил это — тоже коротким кивком — и вернулся к работе.

Волков пошёл от стола обратно. У выхода из перевязочной обернулся. Софья Васильевна уже стояла у стола, склонившись к Никольскому, и снова не было слышно слов.

Это была шестая сестра милосердия, имя и фамилию которой Волков уносил с собой из этой войны. Из Артура — Берсенева, Анна Игнатьевна, две полевые сестры, у которых имена Волков забыл к маю по чести. Из Лаояна — Берсенева снова, Анна Игнатьевна снова, и теперь — Софья Васильевна Карпова.

Жестянка под левой ключицей лежала плотно. Пятая нота — на отдельной полке. Отозвалась ли она на «у меня сын был офицером в Ляодуне в марте» — Волков не успел заметить. Он успел заметить только то, что после этих слов у него в правой ладони на короткое мгновение стало холоднее, и потом — снова обычно.

* * *

В шатёр для тяжёлых Волков вошёл около двенадцати.

Берсенева была у Карпунина. У неё было в руке маленькое блюдце, в нём — кусочек льда, нет, не лёд: кусок камеди, размоченной в воде, который кладут на запёкшиеся губы умирающим, и более тяжелым раненым с большой потерей крови. Карпунин — рябой, чёрный, с глубоко запавшими глазами, дышал через приоткрытый рот, медленно. На правой щеке у него лежала тень, у левой — свет от керосиновой лампы.

Берсенева увидела Волкова — поднялась со скамьи у его носилок, не быстро, но и не медленно. Подошла к нему до середины шатра. Они встретились между двумя рядами — справа лежали те, кто на третьи сутки, слева — те, кого привезли утром.

— Дмитрий Алексеевич.

— Наталья Дмитриевна.

Она встретила его глазами. Светлая прядь у виска — та самая, что в апреле — была сегодня заколота туже. Не из укоризны — из того, что сегодня она работала с шести утра и волосы успела убрать туже, чем обычно убирают перед зеркалом.

— Записку мою получили.

— Получил. В среду. Спасибо.

— Я Вам отвечу длиннее. Сегодня — нет. Вы видите.

— Вижу.

Они стояли близко — не близко по приличию, а близко по объёму шатра, где двадцать человек на полу и три скамьи между ними. По меркам шатра — обычно. По меркам всего другого — близко.

— Карпунин, — сказала Берсенева не вопросом, утверждением. Так говорят, когда хотят, чтобы собеседник принял к сведению то, что они сейчас собой не закроют.

— Он живёт.

— Он живёт. До сегодняшней ночи — будем работать так, как всю эту неделю работали. Если ночь пройдёт, в среду я Вам напишу. Если нет — Вам напишет Анна Игнатьевна.

— Хорошо.

Она помолчала.

— Дмитрий Алексеевич. У меня — к Вам — одно слово.

— Слушаю.

— Я не хотела бы, чтобы Вы из-за моей записки от воскресенья — то есть от Соломатина в среду — приехали сегодня. Это не было мне нужно. Я Вас здесь рада видеть всегда. Но не из-за записки.

— Я приехал не из-за записки, Наталья Дмитриевна. Я приехал по согласованию работы.

— Вижу. Спасибо.

—