Мукденский перелом - Арсений Громов

В десять минут седьмого пакет от штаба первой Восточно-Сибирской стрелковой дивизии принёс Аскинадзе — обычной плотной серой бумаги, перевязан тонким шпагатом, печать дивизии пробита коротким крестом. Аскинадзе сел на табурет, развязал шпагат, разложил три листа в обычном порядке: извещение, распоряжение, копия дивизионного приказа. Распоряжение было короткое и выразительное в той характерной штабной манере, в которой больше всего сообщается тем, чего не сказано: батальону капитана Волкова к шестнадцати часам двадцать второго мая надлежало быть в готовности к выдвижению на правый берег Тайцзыхэ, в район отметки 11,4, в трёх верстах юго-восточнее Кудяйцзы; подвижной группой при семнадцатом Восточно-Сибирском стрелковом полку; цели и сроки выдвижения — по особому распоряжению, не позднее двадцать четвёртого числа. На корешке стояла подпись: «Якубович» — тонкой, почти невидимой плотности, рукой, без чина в личной приписке. Ниже расписался Заславский своим обычным сухим почерком.

Подпись Якубовича стояла впервые с двадцать первого апреля. Между нею и предыдущей лежало четыре пропуска: двадцать пятое апреля, первое мая, тринадцатое мая, восемнадцатое мая. На каждом из этих четырёх Заславский расписывался от своего имени, и в графе «копия с распоряжения подписал» оператор оставлял тонкую короткую черту. Сегодня черты не было. Волков задержал на этом взгляд дольше, чем на самом распоряжении.

— Подпись, — заметил Волков с тем нарочито безразличным тоном, в котором, впрочем, не было обмана для слушателя, хорошо знавшего своего командира. — Поручик, в ваше время — какой раз?

— В моё время, ваше благородие, в первый.

— Считая моё — пятый по счёту с двадцать пятого апреля; из них четыре подряд без подписи. Этот — с подписью. Запишите в журнал: пакет принят шестого часа десять минут; распорядок к шестнадцати двадцать второго. По третьему пункту — двадцать одновременно — Курапов; по второму — Калачёв и Дебогорий; по первому — мы с вами. И ещё. На корешке подпись. Вы её видели?

— Видел, ваше благородие.

Аскинадзе писал; перо его, привязанное шнурком к корешку, шло короткими штрихами без пропусков и без украшений. Огнев у углей расправил один ус и не другой — старый его, ещё артурский, способ обозначить присутствие при разговоре, к которому его не звали. Подпись Якубовича стояла на верхнем листе, и Волков смотрел на неё внимательнее, чем на распоряжение: распоряжение читалось в одну сторону, а подпись — в две. Хорошо, что есть. И хуже, что есть, — подумал он, не двигая рукой. — Подполковник подписывает только тогда, когда сам считает, что это нужно; и нужно ему это бывает в обоих случаях, когда дело тяжёлое: когда дело идёт, и когда дело не пойдёт. Внутренняя отметка не пошла в журнал и не пошла в нумерованную строку — нумерованной строки шестнадцатого порядка не существовало и не должно было существовать. Лист с восемью строками лежал в тонкой папке без надписи под журналом батальона, под толстой папкой Аскинадзе с надписью «гряда, май», и сегодня его доставать не понадобилось.

Двадцатого и двадцать первого батальон жил по обычному распорядку, в котором, на чужой непривычный взгляд, всё было одинаково и ничего не происходило: проволока второго ряда, тройки в подножии гряды, обход санитарной части, переодевание во второй смене. На самом деле в эти два дня в журнале случилось одно служебное событие, для постороннего ничего не значившее, а для четырёх человек в батальоне ставшее важнее многого: рукой Калачёва, плотным фельдфебельским почерком, было записано — «Бортов И. С., старший унтер-офицер четвёртой роты, второго отделения, восстановлен в звании с четырнадцатого мая по приказу командира батальона». Запись шла задним числом: сам месяц от тринадцатого апреля до тринадцатого мая истёк ещё в субботу, а в субботу до Калачёва не доходили руки, и в понедельник тоже не дошли. К пятнице руки дошли, и Бортов на четвёртой пуговице сюртука нёс ту же колодку с одним крестом и медалью «За поход», что и в апреле, — только цвет колодки в Янтае выгорал быстрее, чем в Артуре. С Бортовым Волков по-прежнему не говорил; Бортов с Кравченко по этой части по-прежнему дружил без него и без Аскинадзе.

Двадцать второго мая, в воскресенье, в шесть часов утра Волков обошёл шесть рот по строю; Калачёв стоял у плаца с журналом; Аскинадзе — у штабной двуколки с папкой «гряда, май», в которой уже лежал отдельный лист с пометкой «двадцать второе мая, готовность шестнадцать часов». Мещерский с первой ротой в девяносто два — ранцы по штату, шесть подсумков, двое суток сухарей. Виттенберг с четвёртой в восемьдесят семь — все при оружии, тройки определены. Аскинадзе со второй в семьдесят восемь — перебежки отрепетированы. Ржевский с придачей — четыре трёхдюймовки, два пулемёта, телефон от провода полтораста, к третьей роте провод на двести с прошлой недели. К полудню всё стояло. К двум — стояло. К трём — стояло. Огнев из палатки не выходил с одиннадцати — в часы ожидания ему было лучше быть у самовара, и Волков это знал.

Без четверти пять с дороги от Янтая прошёл всадник: серый жеребец, потёртый кожаный бок седла, ординарец без особых отметок — не из штаба дивизии, а из штаба третьей армии, с другой печатью на рукаве. Спешился, доложился: «капитану Волкову, от подполковника Якубовича, лично». Пакет был тонкий, не толстый, печать — третьей армии, не дивизии, и внизу — мелким канцелярским почерком: «через подполковника Я.; передать капитану В. в собственные руки». Волков сломал печать.

«Капитан. Готовность, объявленная вам распоряжением штаба первой Восточно-Сибирской стрелковой дивизии от девятнадцатого числа сего мая на шестнадцать часов двадцать второго мая, отменяется. Распоряжения о выдвижении не последует. Возобновить подготовку батальона в обычном порядке. К отчёту по двадцать второму числу — приложить расход за время готовности. Заславский».

Подпись стояла одна — Заславского. Внизу, где обычно стоит «копия с распоряжения подписал», значилась тонкая короткая черта: пятый случай за неполный месяц. Между ними — одно исключение. Якубович подписал движение. Остановку — нет.

— Поручик, готовность отменяется. Расход за пять часов — на лист. Тройки разойдутся по обычному распорядку с понедельника. Связь — без перемены. Курапову — расход санитарного на двадцать одновременно нулевой; в журнал отдельной строкой: «к нулю готовы, к нулю — ушло». И ещё: пакет — в обычное дело распоряжений, не в жестянку.

Аскинадзе принял лист и вышел.

Через минуту с плаца сначала тихо, потом громче пошли голоса фельдфебелей: «расходись! по ротам!» — и гнали голоса не