Мукденский перелом - Арсений Громов

Волкова — без злости, без интереса, тем родом взгляда, каким смотрят на того, кто оказался прав по поводу того, чего тебе уже не отдают в работу. Полсекунды; отвернулся. Отдельный счёт, появившийся у генерал-адъютанта восьмого апреля по его собственной мерке, в эту секунду закрылся не в крови и не в бумаге; он закрылся в том, что Каульбарс отвернулся прежде, чем Волков успел отметить себе, что счёт закрыт. Волков отметил позже — в четверть одиннадцатого, в коридоре, когда выходил.

Линевич поднял веки медленно, как поднимают одну дверь.

— Александр Васильевич, я хочу сказать осторожно. Вы это говорите мужественно. Я бы такой записки не подал. Но тогда, господа, я хочу спросить: если справа удержание, то в центре что? Я в первой армии стою на левом фланге; ко мне это касается через тыл, не через фронт. Однако мы все здесь.

— Николай Петрович. В центре — пока удержание. Я не закрываю вопрос об операции; я переношу его. Не в этом году. Возможно, в начале осени, после того как станет ясно, во что выльется американское посредничество.

Линевич снова прикрыл глаза. Ренненкампф у окна обронил, не оборачиваясь:

— Я тоже — удержание. Конницу свою я перевёл на разведку и охранение тыловых дорог второго порядка. У меня есть сведения о японских разъездах на правом фланге первой армии в районе старой железной дороги; это через моего подъесаула Кротова, второго Аргунского. Если кому понадобится — пришлю выписки.

— Спасибо, Павел Карлович. Если понадобится — попрошу.

Куропаткин обвёл стол глазами и задержался на Волкове на полсекунды.

— Капитан, я попросил Александра Васильевича не возражать против вашего присутствия, потому что в плане на двадцать второе число ваш батальон стоял в подвижной группе. Считаю обязанным сказать в лицо: план снят. В вашей готовности виноватых нет; ваш расход за пять часов готовности я прочёл — расход нулевой. На бумаге — учения. Вы это уже записали правильно. Держите батальон. Дальше — посмотрим.

— Слушаюсь, ваше превосходительство.

Не было ни «уменьшайте цену», ни «удобного места». Куропаткин говорил короче, чем восьмого апреля, — короче на ту самую горсть слов, которые в апреле ещё имели смысл: у них был замысел. В мае замысла не было; и слов лишних не было тоже. Якубович у дальнего окна не двинулся ни разу за всё совещание; на Волкова не глядел. Левая ладонь у него лежала свободно — не как восьмого апреля, когда на палец двигалась правая; сегодня правая лежала так же свободно. Это значило: лично в эту минуту у подполковника к сидевшим в зале — не было.

В коридоре, после, мимо Волкова прошёл капитан Стогов: высокий, худой; правое плечо чуть выше левого — старый шов под ключицей со времени Японско-китайской. Под мышкой нёс серую тонкую папку без надписи на корешке. На Волкова перевёл глаза один раз, прямо, не отводя, без улыбки и без сухости; прошёл мимо. Папка была не с Волковым — у капитана Стогова были свои бумаги. Но Волков отметил папку себе: серая тонкая, без надписи; восьмого апреля у Стогова была одна, и сегодня была одна, — но за полтора месяца стала чуть толще, на один палец, не больше. Заметил, отметил, отпустил. В ремесле, к которому Волкова приучили в Артуре и приучали в Мукдене, такие папки имели обыкновение появляться при той самой особе, какой им и положено было появляться, — заранее, без шума, и в количестве, для постороннего почти невидимом.

К двенадцати Волков был на дороге обратно. К пяти — у Янтайского шлагбаума. К семи — в палатке. Огнев на полку с лентами «Максима» поверху не глянул; на самовар поставил кипяток; кружку с кипятком — у ноги, не в руки.

— Тихон Савельич. Кофейник на полке оставьте.

Огнев принял распоряжение без слов, движением плеча обозначив, что слышит.

* * *

Двадцать восьмого мая, в субботу, на исходный пришёл первый частный пакет с печатью Морского министерства на сургуче. Пакет был передан через штаб первой Восточно-Сибирской стрелковой дивизии в обычном порядке: на корешке Якубович не подписался, подписался Заславский; в обычное дело распоряжений, не в жестянку. Внутри — три листа. Первый: «извещение для распоряжения». Второй: «список выживших офицеров эскадры вице-адмирала Рожественского по состоянию на двадцать первое мая по новому стилю, через нейтральные порты Сайгон, Гонконг, Шанхай и Манила, по донесениям наших морских агентов; список не окончательный, дополнения ожидаются». Третий: «копия для штабов».

Волков отдал пакет Аскинадзе. Поручик сел за свой угол стола и прочёл — медленно, не оттого, что список длинный (он не был длинный — сотня с небольшим имён), а оттого, что читал он его не так, как читает офицер штаба список, в котором его дело — отметить и передать. Читал он его, как читает офицер штаба список, в котором у него есть имя. «Сисой Великий», корабль линейный, второй боевой дивизии, во второй колонне. На корабле числилось офицеров двадцать семь. В списке выживших с «Сисоя» — четверо. Из них мичманов — ни одного.

Аскинадзе закрыл лист. Расписался в журнале на обороте: «копия принята к сведению. Аскинадзе».

— Поручик, ваш в списке есть? — В списке нет, ваше благородие.

— И я того ждал. — И я, — выдохнул Аскинадзе, не поднимая глаз. Карандаш под его рукой не сдвинулся. Помолчав, он заговорил чуть тише обычного, как говорят люди, для которых произнести одно имя труднее, чем не произнести вовсе:

— Я Вам в семнадцатый день говорил, что в Кронштадте у меня знакомец был. Мичман. Имени тогда не назвал — полагал, в феврале его не следует называть: в феврале он был жив. Сегодня называть лучше — фамилия его теперь всё, что от него остаётся. Если позволите — назову.

— Называйте, поручик.

— Калязин Николай Евгеньевич. Тысяча восемьсот семьдесят восьмого года. Морской корпус выпуска девятисотого. На «Сисое» с третьего года.

Волков записал. Не в журнал батальона: для этого у него с семнадцатого числа была заведена отдельная тонкая тетрадь, лежавшая не в обычном деле, а в той же папке без надписи под журналом, рядом с листом из восьми строк и запиской Засекина с тремя чертами; тетрадь была пустой пять листов, и на первом сегодня появилась первая строка: «Калязин Николай Евгеньевич, мичман, „Сисой Великий“, тысяча восемьсот семьдесят восьмого года, Морской корпус тысяча девятисотого, на корабле с третьего». Это была не графа «ход» из пунктовой бумаги Натальи Дмитриевны; в