Мукденский перелом - Арсений Громов

Под левой ключицей пятая нота не отозвалась; иконка лежала на отдельной полке, прохладная. Аскинадзе встал, наклонил голову той ровной мерой неглубокого поклона, которая в его исполнении означала одновременно подтверждение и закрытие, и вышел из палатки, не оборачиваясь: в этой части оборачиваться было нечего.

Двадцать девятого, в воскресенье, рейс Соломатина увёз короткий ответ Волкова Наталье Дмитриевне: о готовности, прошедшей без расхода; о подвижной группе, которой не будет; о правом крыле, на котором удержание; о центре, на котором отложено; о бумаге, по которой — учения. К строкам про воскресенье он ответил, что у него сегодня воскресенья нет, у неё было; к строкам про дни, когда не «нашего» и не «Вашего», ответил, что приедет тогда, когда вместо ответа можно будет сказать, и что к этому ещё не готов. Подписался — «капитан Волков»: не «Дмитрий Алексеевич», не «Д. А.», не одной «В.». Это было распоряжением себе, и в обычной волковской манере распоряжаться себе он сделал это коротко.

Тридцатого, в понедельник, и тридцать первого, во вторник, шли по обычному распорядку. К утру тридцать первого через мост от Лаояна с обозом интенданта, не Соломатина, прошёл пакет от Анны Игнатьевны: для штатной переписки — про обмен бельём для тяжёлых; для Волкова — три строки на отдельном листе её обычным суше Берсеневой почерком: «Дмитрий Алексеевич, Карпунин Ваш в Харбине поправляется не быстро, но без срыва. Софья Васильевна второго числа июня проведёт через нас санитарный поезд в Россию, через Иркутск; шестеро наших — с ним; семь — оставим. Ваших нет. На двадцать одновременно у нас не было одиннадцать дней. Двенадцатый день начинается. А. Ильина». Последняя строка — для Берсеневой и для Волкова: Берсенева ему в субботу написала про двенадцатый день, как не написала бы ни о чём другом.

Около десяти Огнев пришёл с углей в палатку — за чайником, не за кофейником. Чайник служебный, не медный. Самовар у входа — для людей; кофейник на полке — на случай. Прошло двенадцать дней.

— Тихон Савельич, кофейник на полке оставьте на неделю. Если к воскресенью с нашей стороны или со стороны штаба не придёт ничего — снимите его в понедельник на стол. Не для среды. Просто на стол. Среда сегодня — это понедельник.

— Понял, ваше благородие.

Огнев чайник унёс на угли. К полудню Волков вышел из палатки в одной гимнастёрке и сюртуке, без шинели — с правой стороны солнце уже грело по-летнему — и поднялся на маленькую возвышенность за второй кухней, с которой видна была дорога к Тайцзыхэ и за рекой — поля до Лаояна. В апреле возвышенность была серая, в начале мая серо-зелёная, к концу — зелёная; гаолян на южной стороне поднялся уже до колена. На камне он сел — на тот самый, на который садились двадцать пятого апреля. Сегодня камень был тёплый.

Слева — батальон работал в обычном порядке. На плацу первая рота — стрелковые упражнения; на сапёрной полосе у Свиридова — четвёртый ряд проволоки, начатый с понедельника; за вторым кухонным дымом — учебная позиция Ржевского, две пушки на закрытой, две на стволах; связь — провод от первой к третьей через вторую, с прошлой пятницы работающий без перерыва. Справа — река, дорога, мост; на мосту повозка не Соломатина, чужая, гуйская, с серым возницей; за рекой поля до горизонта без особых отметок.

Сандепу не возьмут в этом году, — подумал Волков, не двигая лицом. — Под Сандепу не лягут восемь тысяч русских. Это было число, которое в апреле я посчитал внутренней меркой того, что батальон готовил; в мае это число не пошло в землю. В одной такой войне один выигрыш такого рода довольно одного, и он — подарок; на две войны мало, на одну есть. Каульбарс отвернулся; не злился, не упрекнул, не ушёл в обиду. Человек, который пять лет шёл к Сандепу и которого Сандепу не отдала, не виноват в тех, кто восьмого апреля сидел против него за одним столом и отговаривал его раньше. Счёта быть и не должно было.

К часу Волков встал, спустился к плацу, прошёл мимо Свиридова — тот, не отрываясь от молотка, обронил коротко, без формул: «к завтраму, ваше благородие»; мимо Курапова — тот доложил: «всё в порядке»; мимо Аскинадзе — тот шёл со штабным журналом, не открывая, и встретил Волкова обычной мерой неглубокого поклона. В палатке Огнев правил подкладку у левого обшлага шинели — той же, у которой в субботу правил правый. Самовар тихо шипел. Кофейник на полке стоял.

— Тихон Савельич, самовар хорош. — Плотный. — Кружку.

Огнев налил кипятку, поставил у ноги, не в руки, и ушёл за второй кружкой себе через паузу.

К четырём пополудни Волков сел за стол и записал в журнал последнюю строку мая: «Тридцать первое мая. Вторник. Распорядок в обычном объёме. Пополнения нет. Потерь нет. Расход — на стрелковых упражнениях четвёртой роты, двенадцать обойм. По правому крылу — удержание; распоряжения о выдвижении не последует. К работе. В.». Подпись стояла короткая — «В.», и больше ничего. Май кончался. У июня на это не было особого распоряжения: по бумаге июнь начинался обычным распорядком, по земле — зелёным гаоляном по колено, четвёртым рядом проволоки у Свиридова, Долгушиным у первой повозки, Калязиным Николаем Евгеньевичем на первом листе тонкой тетради в папке без надписи, кофейником Огнева на полке с лентами «Максима» поверху и одним подаренным днём, в который на пункте Берсеневой не было двадцати одновременно.

Глава 13

УДЕРЖАНИЕ

Среда первого июня началась так, как заканчивались все вторники с конца апреля: без особого распоряжения. Самовар у Огнева на углях уже стоял; пар поднимался прямо вверх, без сноса в сторону, — воздух в исходном с шести часов был неподвижен и пах пылью разъезженной к обозу дороги.

Кофейник на полке поверху с лентами «Максима» оставался на своём месте. На него с воскресенья никто не глядел. Огневу Волков повторять не собирался: тот сам в понедельник, придя за чайником, уже знал, что среда наступит в понедельник. У Огнева в этом смысле счёт времени был свой, и этого Волков не намерен был ему править.

Аскинадзе пришёл с журналом без четверти семь.

— Распорядок выполняется, ваше благородие. На двадцать одновременно у Курапова в санитарной — пусто. У Свиридова четвёртый ряд прошёл два колена; третье стоит. У Ржевского связь