Мукденский перелом - Арсений Громов

работу 1 мая. Получены дополнения к списку выживших с эскадры по состоянию на 7 июня нового стиля; на „Сисое Великом“ перемен нет. Кофейник из числа служебной утвари переведён на стол. — В.»

Он закрыл журнал. На столе кофейник стоял ниже того места, где стоял весь май, на полпальца левее самовара — как любая утренняя посуда, у которой работа была дневная, а не отдельная. Самовар тихо шипел. Огнев у входа подавал кружку с кипятком Волкову — по новой мерке: в руки, не на пол.

Волков взял кружку и отметил внутри одно: июнь начался не как пауза. Удержание было самим способом этого месяца; не подготовкой к чему-то. Под левой ключицей пятая нота лежала на полке, прохладная, не отзываясь. Под правой ключицей — ровно. По правому крылу шло удержание; по центру удержание — тоже; по бумаге — учения; по людям — обычная служба без особого распоряжения. И июнь, как раньше предполагалось, на эту службу особого распоряжения не имел.

В жестянке под левой ключицей лежали девять майских и десятый июньский — лист Софьи Васильевны от второго числа. На отдельной полке — иконка. В тонкой папке под журналом — лист из восьми строк, записка Засекина с тремя чертами, бумага благодарности от подполковника Засекина и тетрадь имён с одной строкой. На полке поверху с лентами «Максима» теперь лежали чайные коробки; кофейник стоял на столе.

Огнев коротко поправил усы — на этот раз обоих — и тихо ушёл за второй кружкой. День был длинный, как все понедельники, в которых работа собрана не в один большой узел, а в десять маленьких.

Глава 14

НОВАЯ ЛИНИЯ

Вторник 7 июня по старому стилю — у Кудяйцзы рассветало раньше понедельника. Курьер от штаба 1-й В.-Сиб. стр. дивизии въехал во двор исходного в шестом часу: казак из дивизионного обоза, младшего чина, с одной запылённой сумкой через плечо. Не Соломатин. У шлагбаума придержал коня, слез по-уставному с правой стороны, руку к фуражке поднял до того, как поставил ногу на землю.

Пакет принёс в три минуты восьмого. Аскинадзе расписался не глядя, оттого что подписи дивизионного курьера у него собирались за месяц по три-четыре, и эта была обычная. Конверт коричневый, печать дивизии. На корешке — подпись Якубовича. Заславский ниже.

Внутри лежало два листа. Первый — общий для дивизии: «О приведении участка 1-й В.-Сиб. стр. дивизии к новой линии позиционной обороны на правом берегу Тайцзыхэ». Рабочая готовность — двадцать седьмое июня. Окончательная — первое июля. Японцы за рекой закрепляются у себя; русские — у себя. Между — поле, проволока, связь, наблюдение. Сроки даются на три недели.

Второй — конкретный, для 24-го В.-Сиб. стр. полка, для отдельного штурмового батальона капитана Волкова, для 17-го В.-Сиб. стр. полка. По батальону Волкова — пять пунктов: пятый ряд проволоки по фронту батальона; телефонная связь с правым и левым соседями через свой узел; перенос одной трёхдюймовки на восемьдесят шагов влево для перекрёстного огня по подходу к мосту; санитарный пункт стационарный, не выездной, в полуверсте за второй кухней; стрелковые упражнения по обычному распорядку с расходом не свыше восемнадцати обойм на роту в неделю.

Распоряжение шло за подписью Якубовича — вторая в июне, четвёртая в сезоне с двадцать первого апреля. Заславский расписался ниже, рука на полстроки длиннее обычного, как первого числа — но это могло быть просто другое перо.

Волков прочёл оба листа. «Новая линия» — слова в распоряжении. Это не отход и не выдвижение, это закрепление того, что есть, в новом узоре проволоки, кабеля и стационарных мест. У такого распоряжения был бы один смысл, если бы за ним стояла подготовка к удару, и другой — если бы за ним стояло удержание. По всем меркам июня за ним стояло удержание.

Калачёв вошёл с журналом утренней, Аскинадзе — со старой папкой «гряда, май» и со второй серой обложкой, на которой с первого июня заглавия не было.

— Распорядок выполняется. У Курапова на двадцать одновременно — пусто, четвёртый день. По Лаояну, если верить последней записке Анны Игнатьевны, начинается девятнадцатый. Свиридов — четвёртый ряд весь стоит с понедельника, пятый не начинал, ждал распоряжения. Ржевский кабель свой проверял утром, обещал зайти к десяти. Кравченко через четвёртую роту передал: Бортов вчера у Курапова на разгрузке с семи до девяти, с Долгушиным; в третий раз с шестого числа.

Волков подал Аскинадзе второй лист. Аскинадзе прочёл, поднял глаза не до конца — куда-то к гвоздю на левой стойке, и опустил.

— Половина этого в уставе не значится, — Аскинадзе вспомнил формулу Ржевского из апреля по случаю; от Ржевского эту фразу он слышал лично один раз. — Санитарный пункт стационарный — значится. Кабель — у Ржевского по плечу.

— Лист положите. К Ржевскому пойду сам, как зайдёт.

Аскинадзе папку «гряда, май» подвинул чуть в сторону. Серую новую обложку — поверх. Между ними лежал журнал. Тонкая папка без надписи под журналом — там же, где была с пятого мая: лист из восьми строк, записки Засекина с тремя чертами, бумага благодарности 24-го от двенадцатого мая, тетрадь имён в одну строку. Восьмая строка сегодня лежала плотно.

В половине десятого Ржевский вошёл в палатку. Сапоги мокрые от росы — он шёл от своей позиции через гаолян по короткой тропе. На левом плече ремень полевой сумки. У пояса записная книжка в чёрном переплёте. Карандаш в правой руке, заточенный с обеих сторон — рабочая ржевская мерка с апреля, без перемен.

— Дмитрий Алексеевич. К Вам по бумаге и не по бумаге.

— Сначала по бумаге, — ответил Волков, и Ржевский сел не сразу: сначала осмотрел стол, на котором лежал второй лист, и подвинул табурет на полшага вправо, чтобы видеть лист с одной стороны.

— Пятый ряд — Свиридов сделает. Кабель — у меня двести аршин рабочих, ещё триста надо. Один колодец батареи на левом фланге сел по сухой жиле; пайки хватит, провода — нет. Я в Янтай записку послал утром: там у обозного телефонной части прошлогодний моток лежит в десятой избе. Если отдадут — пойдёт. Если нет — у Огнева жесть на скрутки, заклею старый порванный, который кладовщик из штаба полка списал в апреле.

Волков отметил про себя: Ржевский о Янтае не как о расстоянии, а как о ресурсе.

— Перенос трёхдюймовки. На восемьдесят шагов влево.

— В вашей бумаге —