Мукденский перелом - Арсений Громов

восемьдесят. На моей бумаге, господин капитан, — семьдесят. Под углом в восемь шагов стоит сосна, которую за лето не уберут; японцы её на отметку взяли с того берега ещё в апреле. Я её сам отмерил вчера. Семьдесят — точка.

— Семьдесят, — повторил Волков.

— На бумаге у меня будет семьдесят, в Вашем рапорте — восемьдесят, как у штаба. Через две недели, когда придёт инспекция, найдут восемьдесят, обнаружат семьдесят, спросят.

— Спросят меня.

— И меня, и Вас. Я подготовлю бумагу.

— Подготовьте, — ответил Волков, и это была старая формула — «Подготовьте бумагу», ржевская, апрельская. Впервые после апреля услышал её в позиционном контексте, не в учебном.

— Тогда работаю, — Ржевский сел теперь полностью, карандаш достал, в книжке отметил два места. — По телефону с правым соседом — у меня в 24-м знакомый. Подпоручик Рябцев, артиллерист, у Засекина в полку. В прошлом году под Ляояном телефонил флажками — он работает. С левым в 17-м не знакомый, придётся через штаб полка. Через штаб полка я Якубовичу не пишу. Я и не предлагал. Через Аскинадзе и через бумагу с пометкой «оперативная связь, в порядке инициативы». Формула отработана.

— Отрабатывайте, — отозвался Волков, и Ржевский о Якубовиче упомянул и не упомянул в одной длинной фразе. Это было его умение: артиллерист, у которого штабная фамилия проходила сквозь телефонную сетку как обычная переменная, не задерживаясь. Карандаш положил так, что заточенный конец смотрел не на Волкова, а в стол.

— Не по бумаге, — сказал он, и Волков отозвался той же формулой: не по бумаге. — Я о пулемётной мерке. На второй пулемёт у узла — ленты. Сколько Вы по ним считаете запас, исходя из тех тысяч ста по подходящему.

— По вашему узлу запас на сутки — двенадцать лент. Через двенадцать — посыльный за лентами на склад у Кравченко.

— За двенадцать. Это считается на бой. На удержание считается на трое суток.

— На трое — тридцать шесть.

— На трое — тридцать шесть. У меня двадцать четыре по верхней полке. Я просил Огнева в апреле — двенадцать не пришли. Огнев тогда сказал — у обоза не были. Я с того момента не спрашивал.

— Спросите снова. Через Огнева. Сегодня.

Ржевский в книжке записал тонкой строкой: «12 лент — Огнев — спросить». Волков отметил себе — первое за месяц с лишним движение, требующее от Огнева не носить кофейник, а двенадцать пулемётных лент.

— К двадцать седьмому, господин капитан?

— К двадцать седьмому — рабочая. К первому июля — окончательная.

— К двадцать седьмому сделаю двое из трёх. К первому — все. Если кабель отдадут. Если не отдадут — два из трёх и старый порванный заклеенный. Слышимости будет процентов восемьдесят. На удержание хватит.

— Хватит.

Ржевский встал, сапоги слегка скрипели — кожа подсохла в палатке, — поднял руку к фуражке. У него «господин капитан» проходило коротко, без растяжки на «о», как у артиллериста, у которого срок службы дольше обращения. Не строевая формула, а отметка времени. Вышел.

Аскинадзе у входа за маленьким столиком слышал. На полях журнала поставил тонкую галочку — но не против «Ржевского», а против «телефона». Это было ещё одно местонахождение для галочки, не прежнее. К полудню Свиридов начал пятый ряд по западному краю — на той же полосе, где в среду закончил четвёртый. Колышки шли по росе. Тонкие японские болты на новые колья пока не приходили; пятый ряд ставился на простых. Старая ерёминская отвёртка с переделанным концом лежала у Огнева в холщовой сумке второй неделей; не доставалась, оттого что японская гайка на колышках в это утро не понадобилась.

К концу дня в палатке у Волкова на столе лежало то же, что вчера, и сверху — два листа дивизионного распоряжения, переложенные Аскинадзе во вторую серую обложку без надписи. Распоряжение в обычное дело Волков не положил; положил во вторую серую обложку. Аскинадзе на полях обложки в правом нижнем углу не написал ничего — рано.

Соломатин приехал в обычное время в четверг девятого числа, около полудня. Лошади шли быстрее обычного только на третьей версте; на пятой — спокойнее. Свежая четвёрка стояла у моста ещё со вчерашнего вечера, и Соломатин ею не воспользовался — пошёл со своими, оттого что предпочитал ход, в котором лошадь под ним рабочая, а не доставленная. Слез по-своему: придержал поводья, опустился на обе ноги одновременно, и только после этого поднял руку к фуражке.

— Капитан. С Лаояна — два частных и от штаба — один интендантский.

Расписался Аскинадзе за интендантский: обмен по табачному довольствию, две банки взамен двух банок. Соломатин у входа палатки на ленты «Максима», переложенные с первой недели июня на запасные полки, не глянул. На чайные коробки, стоявшие теперь поверху, — тоже. С лица у него сегодня сходило одно: вчера на станции, видимо, ушёл поезд, которого он не ждал. Не упомянул.

— Частные, — добавил он и достал первый: короткую записку Анны Игнатьевны на той же кремовой полоске бумаги без печати, обвязана простой ниткой. Три строки:

«Дмитрий Алексеевич! На двадцать одновременно у нас не было двадцать дней. Двадцать первый день начинается. Софья Васильевна из Иркутска телеграфировала во вторник: поезд дошёл, шестеро наших переведены в тыловой; о сыне — спокойно. С первой её телеграммой ничего по Вашему батальону. — А. Ильина».

Записку Волков прочёл один раз. Опустил в карман сюртука. Цифра у него в голове сложилась с тринадцатью днями записки от второго июня — тогда четырнадцатый начинался. Сегодня двадцать первый. Семь дней удержания прошли как они проходят, когда никто не лежит на правом крыле батальона.

Соломатин достал из правой стороны нагрудной сумки лист, сложенный вчетверо: бумага — не плотная кремовая, как в мае, а простая писчая, светло-серая, какую держала Берсенева в пункте для отчётов. Сложен аккуратно. Карандаш — тонкий нажим.

— От Натальи Дмитриевны. Лично в руку, господин капитан. Просила сказать — короткий.

— Спасибо, — отозвался Волков, и Соломатин у входа палатки задержался на свою секунду, не на служебную: видел, что Волков лист не открыл сразу — положил на стол, на левый край, отдельно от служебных и интендантских.

— Не за то и сказал. Через час я уйду. Если будет ответ — ответ беру.

— Час будет, — отозвался Волков, и Соломатин пошёл к лошадям. Огнев у дальнего угла палатки готовил