Мукденский перелом - Арсений Громов

«Капитану В. через А. — Р. Уведомляю по нашему уговору. К Вам на Ваш участок в ближайшие дни идёт инспекция дивизионная. Назначен — подполковник Стогов, член инспекционной группы при штабе 1-й В.-Сиб. стр. дивизии. У нас в Петербурге о нём числится: процедурно безупречен, в личное не идёт, к самовольству нетерпим. По линии Якубовича заведена отдельная папка на Ваше имя. Я бумагу видеть не могу, но о существовании знаю по своему пути. Если по семидесяти шагам Вы готовы — не на устное, а на письменное, отдельной строкой за чужой подписью, — встретьте инспекцию бумагой. Бумагу не торопите: к работе. Р.»

Прочитан два раза. Второй медленнее.

Стогов. Имя, прежде проходившее по слову Аскинадзе один раз в апреле — без значения, как фамилия, у которой не было обязанности значить. Сегодня значило. И значило не само по себе, а в одном ряду с шестью словами в строке Рашевского, поставленными так, как ставят их инженеры, не следователи: «процедурно безупречен, в личное не идёт». Это и был портрет — короче, чем тот, который пришлось бы составить по тонкому слою признаков на лице человека за неделю общения.

Внутри что-то сразу осело — не страх, не раздражение; узнавание. То же самое, что лежало под кожей в феврале на штабном совещании, на котором Волков по другому уже году присутствовал как капитан, командующий собой и тремя ротами, и слушал доклад, который читался не для содержания, а для бумаги. Февраль был холодный, ясный, без снега; докладчик говорил коротко, и в воздухе стояла такая же собранность, как сейчас, ровно у этого стола. Лица докладчика Волков запомнил плохо. Запомнил подкладку формулы — то, как процедура работает, когда у неё нет ни цели, ни лица, а только право последнего слова. Стогов, видимо, и был формой этого права на сегодняшний день.

Сложил листок по тем же сгибам. В жестянку — не туда. В обычное дело — не туда. В тонкую папку под журналом, рядом с листком о холодном ходе, который лежал с девятого числа. Восьмая строка лежала плотно. Тонкая папка — рядом с тонкой папкой; одно соседство к другому соседству. Квота на действие через папку — использована.

— Ваше благородие, — окликнул Огнев у выхода.

— Огнев. — Волков поднял глаза. — На Аввакумова обратной строкой сегодня не пойдём. Завтра пойдёт. Я подумаю.

— Понял. — Огнев поправил усы коротким движением — обоих одновременно, без выноса. Не приметы «пошло обратно», не приметы выходного; обычной мерки. Вышел через двор исходного к своей повозке. У повозки — пирамиды толовых упаковок, кофейник без ручки на тряпке.

К полудню Свиридов докрепил по росе шестое колено пятого ряда. Тонкие японские болты по-прежнему не приходили. Ржевский к двум часам зашёл в палатку — сапоги по голенищу в пыли (за утро солнце взяло своё), полевая сумка на левом плече, карандаш заточенный с обеих сторон в правой руке, как всегда. По связи: проба со 24-м с правого края у Рябцева в среду к десяти утра, после — оформление протокола подключения за двумя подписями (Ржевский, Рябцев), копия в дивизионную канцелярию.

— Дмитрий Алексеевич. Я к Вам и по делу, и не по делу.

— Сначала по делу. Не по делу — после.

— По делу — связь готова. По соседу левому — через Аскинадзе, как условились, бумага пошла к четвергу. По не-делу. — Ржевский сел не сразу: подвинул табурет на полшага. — Если придёт инспекция, она у меня по семидесяти шагам найдёт. Я к этому подходил так: пометку за подписью Аскинадзе от пятницы числа я оформил «оперативная корректировка позиции трёхдюймовой батареи на левом фланге в порядке инициативы», без объяснения причин. Причина не значится. Сосна у меня в книжке артиллерийской — отдельной строкой. Японская отметка с того берега — не значится. По бумаге расхождение мерок документировано подачей за подписью офицера; самовольным переносом не значится.

— Хорошо. — Волков перевёл глаза на лист, который Ржевский не клал, а держал в руке. — Подложите копию ко мне в обложку.

— И ещё. — Ржевский карандаш не убрал. — Подпоручик Рябцев у Засекина в полку говорил со мной полчаса по линии. Доложил: у Засекина на бумаге благодарности от двенадцатого числа мая Якубович не подписался. Заславский подписался. То же самое было у нас в копии четвёртого числа.

— Я видел. Заславский расписался ниже на полстроки длиннее обычного — на 1.06 и на 4.06 одинаково.

— У Рябцева в полку об этом тоже думают. Не громко.

— Я видел в копии. Думают — пусть думают.

Ржевский встал, скользнул глазами поверху на чайные коробки — не задержался; ушёл к своей батарее. Полпальца тени у входа двинулось вместе с ним.

К пяти часам Волков сел писать обратной строкой. Лист простой писчей, карандаш свой тонкий — тот, которым неделю назад писал Берсеневой. Три строки.

«К А. — Р. По семидесяти шагам — встречаем бумагой. За подписью офицера, в порядке инициативы. С отдельной строкой о расхождении. Бумагу не торопил. По прочему — без перемен. На холодный ход у меня здесь есть свой стол; кладу туда. — В.»

Подпись — «В.», как в прошлый раз. Сложил по тем же сгибам. Огневу — через канал. Огнев у выхода взял в руку, не на колено: «К Аввакумову. Понял. Тем же концом».

В журнал это не пошло. У Аскинадзе на полях рабочего листа против собственной короткой пометки «канал» появилась тонкая галочка — четвёртая в этой системе отметок, рядом с прежними тремя (третьей роты, телефона, санитарной); в самой пометке расшифровки не было, и не должно было быть. В тонкой папке под журналом лёг и сам летний листок Рашевского. Новая обзаведённая мерка прирастала ровно, по полей шагу за раз.

Подключение телефонной связи со 24-м прошло в среду пятнадцатого июня к одиннадцати часам. Проба у Рябцева: пять слов туда, пять обратно. Слышимости — около девяноста процентов, что было выше расчёта; Ржевский в книжке артиллерийской отметил «годно». Кабель из Янтая — отдали неполный, но достаточный; обозный телефонной части в десятой избе пришёл к Огневу за чем-то своим в четверг, и Огнев его кофейником без ручки не угостил — только тёплым кипятком из чайника, что у него остался с утра. Связь с 17-м через бумагу с пометкой «оперативная связь, в порядке инициативы» через