Мукденский перелом - Арсений Громов

четверг. Берсенева в коротком листе воскресенья третьего июля — третьем за месяц — написала: «По Карпунину Никольский держит конец недели; рабочее — на следующий поезд под Янтай. О Шеффер новостей нет. На двадцать одновременно у нас по-прежнему пусто; сорок пятый день. Бумага у меня есть в запасе. Карандаш на исходе, в среду куплю. — Н. Берсенева».

В батальон Карпунин вернулся в воскресенье десятого июля поездом из Харбина. Принят в строй третьей роты к утреннему распорядку понедельника одиннадцатого. По температуре — норма. По работе — без замечаний. На двадцать одновременно у Курапова в этот день оставалось пусто; день пустоты счёл — пятьдесят второй по Лаояну.

Якубович в июле подписал ещё один пакет — рабочий, о расходе обойм на стрелковых упражнениях по дивизии; пятая подпись в сезоне. К Волкову лично через бумагу более ничего за этот месяц не пришло. Папка «Дело капитана Д. А. Волкова» лежала в третьем отделении.

В понедельник одиннадцатого июля Аскинадзе по нижней кромке серой обложки «гряда / лето» тонким канцелярским карандашом дописал третью строку: «инспекция, июнь — июль». Четвёртой строки сегодня не было; и сегодня — не нужно. Журнал положил сбоку. Папку — поверх журнала.

Волков сел не за стол, у входа. Огнев принёс кружку. Поставил у его ноги. Самовар тихо шипел. Кофейник на столе стоял, как стоял.

Под левой ключицей — пятая и шестая ноты на соседних полках, обе прохладные, обе молчали. Под правой ровно. Иконка — на отдельной полке. В жестянке двенадцать листов. В тонкой папке без надписи под журналом — лист из восьми строк, записки Засекина с тремя чертами, бумага благодарности 24-го, тетрадь имён в одну строку, два листка Рашевского о холодном ходе и о работе. Восьмая строка лежала плотно; девятой сегодня не было и не должно было быть.

До американского посредничества оставалось около полутора месяцев. До бумаги, которую он осенью писать будет, — около двух с половиной. До Манифеста семнадцатого октября — около трёх с половиной. До Москвы декабрьской — около пяти. Внутренний счёт работал ровно, без перебоев, как самовар; и сегодня — как самовар — он не входил в расчёт.

Кляуза была — и её не было. Папка лежала в третьем отделении и ждала случая. Случая не пришло. Стогов свою папку закрыл на лето; Якубович свою — нет. Такие папки на лето не закрываются. У этой папки было имя на корешке. Лица не было. И это было то, что отличало её от февральского совещания и от октября четвёртого года; сегодня у работы было одно лицо, и это было лицо подполковника Стогова, который сказал слово и слово держал.

Огнев у выхода поправил усы — обоих одновременно, без выноса. Постоял секунду свою, не служебную. Вышел.

Глава 16

ПРОКЛАМАЦИЯ

Контрольный осмотр пятого ряда проволоки по западному краю прошёл в последнюю субботу июля — без Волкова, без построения и без шума. Бумага об этом легла на стол во вторник, второго августа, к семи утра: два листа, дивизионная печать, на корешке знакомая фамилия инспекционной группы и подпись пониже, не Стогова. Третье замечание июньского акта снимали одной строкой. Состояние пятого ряда признавалось удовлетворительным, к дальнейшему контролю он не назначался.

Свиридов своё доделал. Это Волков знал и без бумаги — западный край он видел каждое утро, и колья там стояли так, как их ставят, когда не всё равно, ровно они стоят или криво. Бумага только подтверждала глазам то, что глаза уже взяли. Волков отложил её в серую обложку, к рабочей части акта от тридцатого июня, и придвинул кофейник на полпальца, возвращая ему место левее самовара. Самовар тихо шипел. На верхней полке стояли три чайные коробки и початая четвёртая у края, как стояли с начала лета.

Калачёв пришёл к утреннему докладу в начале восьмого. Доложил строево, без лишнего слова: караулы сменились в срок, в ротах больных по списку трое — все у Курапова, ничего нового; Карпунин Степан в строю третьей роты, по работе замечаний нет; во второй роте стрелок Громов опять до отбоя сидел за чужими письмами, свечи вышло сверх нормы — ротный спрашивал, считать ли в расход; кухни топили с пяти, обоз с сухарём ждали к полудню. Фельдфебель говорил это всё так, как говорят о погоде — не потому, что считал службу скучной, а потому, что считал её делом, которое или идёт, или не идёт, и сегодня она шла.

А в конце доклада, когда положил бы фуражку под локоть и ждал «ступайте», он не положил фуражку. Достал из-за обшлага сложенную в несколько раз бумагу и ещё несколько листков и выложил их на угол стола, отдельной кучкой, как выкладывают то, чему сами не нашли графы.

— Ваше благородие. По второй и пятой ротам со вчерашнего вечера ходит вот это. Унтер Свиридовской команды нашёл первый лист третьего дня на сапёрной полосе, под камнем. Доложил не сразу — думал, обронил кто из обозных. Вчера к вечеру оказалось, что не один он. Я велел ротным собрать что найдут — собрали.

Волков не сразу протянул руку. Сначала просто посмотрел на кучку — печатный лист сверху, потёртый по сгибам до белизны, и под ним несколько рукописных, на разной бумаге. Печатный был мелкий, в половину писчего листа; такие печатают там, где печатают быстро и прячут станок.

— Кто это читал? — Волков ещё не брал бумагу со стола.

— По ротам — кто грамотный, тот сам. Кто нет — тем читали. Не на голос, ваше благородие, — по углам. — Калачёв стоял прямо. — Шуму не было. В том и дело, что шуму не было.

Это Волков отметил отдельно. Прокламация, от которой в роте шум, — половина беды: шум слышно, шум можно прихлопнуть голосом и нарядом. Прокламация, от которой тихо, — другое. От неё тихо, когда написанное не спорит с тем, что человек уже носит, а попадает в него.

— Ступайте к ротам. К десяти часам мне поручика Аскинадзе и точный счёт: сколько списков, по каким ротам, у кого собраны. Имён в счёт пока не вносить. Бумагу всю — сюда, ничего у себя не держать.

— По строю будет исполнено.

Калачёв вышел, и Волков придвинул кучку к себе.

Печатный лист он развернул весь. «Братья-солдаты» — сверху, крупно, и дальше тем шрифтом, что устаёт к низу строки. Волков читал не торопясь.