Мукденский перелом - Арсений Громов

Флот ваш потоплен у Цусимы, и вам говорят, что на то воля Божья, — а воля была не Божья, а казённая. Вас третий год гонят за реку умирать за чужие поместья и за чужие ленты. Враг ваш не за рекой; враг ваш дома, и он в погонах и без погон. Земля — тому, кто на ней работает. Довольно крови народной. Войну — кончить, и кончить не на условиях господ, а на условиях народа, и для того повернуть штык.

Он прочёл лист до конца и положил его на стол.

Странность была не в том, что прокламация лгала. Странно было другое — в каких местах она не лгала. Флот действительно потопили, и потопили не Божьей волей. Майское дело действительно стоило батальону тех, кого батальону уже было не вернуть, — и за это наверху действительно никто не ответит и отвечать не собирается. До конца войны оставалось немного, и кончить её собирались скоро; об этом писали уже и газеты, доходившие в обоз с опозданием в две недели. На бумаге всё это стояло вперемешку — половина того, что Волков сам сказал бы, если бы ему позволили говорить, и половина того, за что людей кладут в землю быстрее и без всякой пользы. Повернуть штык. Вот на этой строке кончалась бумага, в которой была правда, и начиналась бумага, которая правдой убивает.

Рукописных списков было четыре. Волков разложил их веером. Три были писаны одной рукой — ровной, с лёгким нажимом, грамотной; такой рукой пишет человек, привыкший к перу не только в казарме. Четвёртый список был писан с трёх первых — это видно было сразу: буквы крупнее, строка ползла книзу, два слова пропущены и вписаны сверху. Бумага размножалась сама. Кто-то списал у грамотного, а потом у списавшего списал ещё кто-то, кому уже и грамоты недоставало, а бумага всё равно была нужна.

Волков сложил печатный лист по старым сгибам. В жестянку под левой ключицей он не пошёл — там лежали двенадцать листов другого свойства и иконка, и этой бумаге места рядом с ними не было. В серую обложку — тоже не пошёл. Волков положил всю кучку отдельно, на середину стола, под пустую кружку, чтобы не разнесло сквозняком от полога, и придвинул свой тонкий карандаш. Записывать пока было нечего, считать — рано. До десяти часов оставалось время, и за это время следовало решить не то, что писать, а то, чего не делать.

Огнев пришёл в палатку к вечеру, не за кружкой. Кружку он принёс свою — на тряпке, с угла повозки, — и поставил у входа на полу, как ставил теперь всегда. На столе у Волкова было пусто.

— Ваше благородие. По бумаге этой я к вам.

— Садись, коли пришёл.

Огнев не сел. Он постоял у стола, поправил усы коротким движением — обоих сразу, без выноса, — и заговорил так, как говорил, когда дело касалось не службы вообще, а людей, которых он знал поимённо.

— Бумага ходит не со вчера. Со вчера её собрали, а ходит дней восемь, может, десять. Я пораньше про неё краем уха слыхал, да думал — пустяшная, как письма с волей бывают, прочитают и забудут. Не забыли. — Он помолчал, не торопясь. — Пришла не из роты. Печатный лист, говорят, добыли на разъезде, у обозных соседнего полка, а уж к нам его кто принёс — про то по разным говорят по-разному, и врут, ваше благородие, половина. Принесли — и принесли. Не в том беда.

— А в чём же беда? — Волков ждал ответа.

— В том, что списывали уже наши. — Огнев сказал это просто, не пряча. — Печатный лист — один, а списков по ротам — много. Кто-то с пера их пустил.

Волков выложил на стол три списка, писанных одной рукой. — Погляди на эти три.

Огнев наклонился, поглядел недолго.

— Они, ваше благородие. Рука одна, я её знаю. Грамотных у нас, ваше благородие, не густо, а таких, чтоб писали вот так, чисто, и того меньше. По второй роте такой — один. Громов Андрей, стрелок. Из мещан, отец у него по почтовой части служил, оттого и грамота. В строю с весны, в первом бою был и в майском деле был. По службе — не замечен ни в чём, унтеры им довольны.

— Зачем же он списывал? — Волков не повышал голоса.

Огнев потянулся было к своей кружке у входа и не дошёл — остановил руку на полпути, опустил.

— Этого я вам, ваше благородие, в точности не скажу. Догадываюсь. Громов грамотный, а грамотного в роте просят. Кому письмо домой, кому прочитать, что пришло. Принесли бумагу — и его попросили: спиши, Андрюша, дай и нам. Он и списал. Не от злого умысла. От того, что попросили, а он привык, что просят, и привык не отказывать.

— Это, Огнев, не оправдание.

— Оно и не оправдание, ваше благородие, — спорить Огнев не стал. — Я докладываю, как есть. — Огнев расправил плечи. — Я к вам, ваше благородие, ещё вот зачем. По уставу за такую бумагу человека отдают под суд, а в военное время суд по такой статье короткий. И я знаю, что вы это знаете лучше меня. А только скажу прямо, раз начал. Громова под суд отдать недолго. Бумаги от этого в головах не убавится. Она уже там. Расстреляешь одного грамотного — другие останутся, и они теперь будут не списывать, а прятать и помнить, за что списывавшего поставили к стенке. Батальон у нас, ваше благородие, держится не страхом. Он держится тем, что в майском деле вы людей вывели, сколько можно было вывести, и в роте это знают, и в роте это считают. Страхом поверх этого — только испортишь, что есть.

Он сказал это всё ровным плотным голосом, без нажима, и замолчал. В палатке стало слышно, как шипит самовар.

Волков молчал не оттого, что не знал, что ответить. Он знал. Он молчал оттого, что Огнев своими словами выложил вслух ту половину дела, которую Волков к вечеру уже прошёл сам, — и было что-то верное в том, чтобы дать ей побыть сказанной, прежде чем отвечать.

Дело было двойным, и обе его стороны тянули в разные стороны. С одной — прокламация в части не пустяк, и тихая прокламация хуже громкой; распустить это значило бы получить к осени батальон,