Мукденский перелом - Арсений Громов

думал о людях, и думал верно: распустить батальон в последнюю неделю было легче всего, а стоило бы это после дороже целого июля. Праздного солдата на исходном держать было нечем, кроме работы; забав тут не водилось, а мысль, которой нечем заняться, в казарме всегда сыщет себе дурную дорогу — то к водке, то к ссоре, то к чужому листку, какой пришлось сносить и жечь две недели назад.

— Ну, мать честная, — добавил Огнев, — самое тут и проворонить людей. Войну выстояли, а в последнюю неделю распустили.

— За тем и держим работы, — ответил Волков. — Свиридов подновит правый край, перейдём к ручью. Скажешь унтерам: кто про мир разболтается в строю, тому я работы добавлю. По-доброму.

Огнев на это ничего не ответил. Тронул фуражку, поглядел вдоль проволоки на правый край, где постукивали молотки, и пошёл к обозу — с теми же пустыми руками, с какими пришёл.

Волков остался у третьего ряда. На правом краю стучали молотки. Он стоял и думал, что всё лето война приходила к нему чаще листами, чем огнём. Огня было три дня в мае на гряде, и весь огонь; остальное приходило выписками, копиями, депешами, заверенными подписью пониже. Мир тоже придёт листом. Оставалось дождаться, чтобы лист пришёл, и до того дня держать линию так, будто листа не будет вовсе.

Наталья Дмитриевна Берсенева писала список с шести часов.

Список был на тех больных, что оставались в лаоянском госпитале надолго и кого предстояло числить за Харбином, — раненые и хворые, которых поезд не возьмёт скоро. Она писала палату за палатой, мелким ровным почерком, и под пером выходило не страшное лето и не двадцать одновременно, а просто столбик имён, при каждом — короткая строка о деле.

Гладышев из сапёрной роты: осколок вынут ещё в июне, рана второй месяц не закрывается, гранулирует плохо — этого за Харбином. Двое тифозных из июльского привоза — их в особый список, отдельно от раненых, по своему порядку. Унтер-офицер с рукой, которая не срослась: кость не встала, рука сохнет, и старший врач, Никольский, вчера сказал вполголоса, что работать она уже не будет. Написать про то в листе следовало так, чтобы человек, когда прочтёт, понял не в первую минуту.

Был в списке и один, при чьём имени строка вышла лёгкая: молодой стрелок из июльских раненых, у которого всё зажило чисто и в срок. Этого не за Харбином — этого поезд возьмёт на той неделе, домой или обратно в часть, как решат. Берсенева задержалась на его строке дольше, чем строка стоила. Лёгких строк за лето в её списках набиралось немного, и каждую хотелось писать медленнее, чем требовало дело.

На третьей палате она остановилась. Перо стояло над бумагой, строка не была дописана — у двоих из той палаты ещё не сошлись решения врачей, и Берсенева не знала, числить их за Харбином или оставить ждать поезда. Она отложила перо и потёрла переносицу. За окном двор госпиталя жил обычным утром: санитары катили тележку с бельём, у кухонной пристройки дымило.

Анна Игнатьевна вошла в палату в том же сером фартуке. Рук она не подавала — не подавала вообще, никому, это Берсенева знала за ней с весны и давно не считала за холодность.

— Список к утру нужен весь, — сказала Анна Игнатьевна. — Обоз идёт завтра. Список утром уйдёт в Харбин, и переписывать его там некому.

— Третья палата не закрыта. У Гладышева ясно, а двое других — врачи ещё не решили.

— Допишете, когда решат. Сейчас — сначала перевязочная. Ольга Ивановна одна на двух столах, у нас не хватает рук, а вы тут над третьей палатой сидите.

Это было справедливо, и Берсенева встала. В перевязочной она пробыла до десятого часа. Работа шла та же, что вчера и третьего дня: раны, бинты, тёплая вода, тихие или нетихие слова раненых. В этой работе не было ничего, что говорило бы: лето кончилось. Пожилой бородатый стрелок со второго от окна тюфяка спросил у неё вполголоса, правда ли, что замиряются. Спросил так, будто речь шла о завтрашней погоде, и так же вполголоса принял ответ, что, верно, замиряются. Он качнул бородой, не ей, и отвернулся к стене. У него была раздроблена ступня, и мир, подписанный или нет, ступни ему не возвращал; это он знал твёрже всякой телеграммы.

Старший врач прошёл по коридору около одиннадцати. Никольский шёл не спеша, держа в руке какую-то бумагу, и у двери перевязочной приостановился.

— Господа, — сказал он, и слово вышло у него негромкое, без торжества. — Из управления телеграфировали. В Портсмуте подписан мир, война кончена.

Он постоял ещё мгновение, будто ждал, что на это полагается какой-то ответ, не дождался и пошёл дальше — у него был обход.

В перевязочной не сделалось тихо: тишины здесь и так хватало. Ольга Ивановна у второго стола подняла голову, опустила её снова, не уронив бинта, и руки её не сбились с того, что делали. Раненый, которому Берсенева в ту минуту перевязывала плечо, моргнул, шевельнул губами и ничего не сказал. За дверью, в коридоре, кто-то из санитаров охнул негромко и тут же приглушил себя — здесь не охали в голос. Весть прошла по госпиталю, как проходит сквозняк: тронула всех и не сдвинула ничего.

Первое, о чём подумала Берсенева, было не про мир. Она подумала про третью палату — про два не дописанных имени, которые теперь придётся числить как-то наверняка, потому что после мира поезда пойдут иначе, и ждать решения врачей будет уже не та же отсрочка. Госпиталь принял мир так же, как принимал привоз тяжёлых: к сведению, и за работу. Раны от подписанной в Портсмуте бумаги за ночь не закрывались, рука унтера от неё не срасталась. Война кончилась снаружи. Внутри палат она ещё длилась столько, сколько ей было отмерено в каждом теле.

И всё-таки что-то стало иначе, и Берсенева, домывая руки после перевязочной, поняла, что именно. У неё была своя мерка, давняя, ещё с весны: на всё, что дальше войны, она себе отвечала — после войны посмотрим. Это было удобно. «После войны» лежало где-то за краем, как горизонт, и загадывать дальше Петербурга она себе не позволяла; Петербург был дом, а дальше дома — не её забота. Теперь у «после войны» появилось число. Война была подписана во вторник, двадцать третьего, и горизонт, за который она привыкла не заглядывать, оказался