Мукденский перелом - Арсений Громов

который читает и помнит, а служит вполуха. Дисциплину следовало вернуть, и вернуть по-настоящему, не на словах. С другой — отдать Громова под суд значило сделать из листка случай. А случай Волков уже знал в лицо. С июня в третьем отделении штаба дивизии лежала папка с его собственным именем на корешке, и лежала она ровно до того дня, до которого у неё не нашлось бы повода подняться. «Командир отдельного штурмового батальона не принял должных мер к революционной пропаганде в части» — и «не принял мер»; либо «принял меры, не предусмотренные», самовольно, мимо штаба, — годилось в ту папку и то, и другое. Бумагу кляузы можно было встретить только бумагой работы, поданной вовремя и в той графе, какая ей положена. Это Волков усвоил в июле твёрдо.

Значит, меры принять следовало — и принять так, чтобы они были безупречны по форме и не стоили человеку жизни по существу. Изъять всё и уничтожить. Доложить в штаб коротко, полно и без имён: бумага обнаружена, изъята, источник вне части, дисциплина подтянута. Ничего, из чего складывается случай. А с Громовым — говорить самому.

У края стола лежал лист связи с семнадцатым полком. Волков подвинул его к себе — не затем, чтобы перечитать, а затем, чтобы рука нашла себе дело, пока голова отходит на шаг от решённого. Левый сосед ответил наконец — на той неделе, через штаб полка: бумага тощая, с обещанием наладить связь в рабочем порядке и без срока. Правый, двадцать четвёртый, через подпоручика Рябцева держал телефон третий месяц чисто; левый отозвался спустя полтора месяца одной обещающей строкой. Решённое, когда Волков вернулся к нему, стояло, как стояло.

— Завтра Громова не зови, — сказал он. — Пусть служит как служит, не выделяй. Послезавтра к вечеру приведёшь. Без караула, без шуму. Скажешь — командир говорить будет.

— Понял, ваше благородие.

Огнев забрал у входа свою кружку и вышел. Волков придвинул журнал и не открыл его. Писать он будет, когда бумага будет вся изъята и сосчитана, а не раньше; запись, сделанная вперёд дела, врёт.

Громова Огнев привёл в четверг, четвёртого августа, в седьмом часу, когда жара уже отпускала и тень от палатки легла длинная. Стрелок вошёл, стал у порога, руки по швам. Был он не молод и не стар — лет двадцати восьми, лицо обыкновенное, какое к вечеру третьего года войны делается у половины строя. Стоял прямо, не дрожал. Огнев остался у входа, у своей кружки, и в палатку не вышел и наружу не ушёл — стал так, чтобы быть слышным обоим.

— Громов Андрей, второй роты, — сказал Волков. — Списки прокламации, что по ротам ходили, писаны твоей рукой. Три из четырёх. Я верно говорю?

— Так точно, ваше благородие. — Голос у Громова был ровный, чуть глуше, чем у строевого. — Не отопрусь — моя рука.

— Печатный лист где взял?

— Дали, ваше благородие. На разъезде, у воды, человек незнакомый. Из рабочих будто, по обличью. Сказал — почитай, солдат, про вас писано. Я взял; врать не стану — взял, потому что любопытно было, про нас или нет.

— Про вас оказалось? — Волков не торопил.

Громов помолчал недолго. И когда заговорил, в речь его вошли слова не его — книжные, гладкие, выученные с того самого листа, и сидели они в его простом говоре косо, как чужая шинель не по плечу.

— Там, ваше благородие, писано, что флот наш потоплен и кровь народная льётся за чужой интерес. — Он будто прислушался к себе, как это вышло, и сбавил, перешёл на своё. — Я, ваше благородие, не умею, как там. Я скажу, как сам. Мы на гряду ходили. Я ходил. Кто со мной рядом шёл — половины нет. И за что — нам не сказали, и не скажут, и наверху, я так понимаю, и сами теперь не очень знают. А тут бумага, и в ней про это — прямо. Я и взял, и списал.

— Кто просил списать?

— Просили из роты, и не один. — Громов чуть повёл подбородком, не выдавая никого, и не выдал. — Грамотных мало, ваше благородие. Меня в роте просят: то письмо напиши, то прочти, что пришло, — привычка. Попросили — спиши, Андрей. Я и сел писать. По совести сказать — не подумал, что это другое, чем письмо. А оно другое.

— Другое и есть, — сказал Волков. — Ты грамотный, ты до низа листа дочитал. Там сказано не только про флот и про майское дело. Там сказано — повернуть штык. Это ты тоже списывал.

— Списывал, ваше благородие, — тихо ответил Громов. — Слова из песни не выкинешь. Что было на листе, то и списал.

— А вот это плохо. — Волков говорил не громче прежнего, и оттого было слышно каждое слово. — Слушай меня, Громов, и слушай не как унтера. Я тебе сейчас хочу добра — хоть по форме обязан хотеть другого. Половина того, что на той бумаге, — правда. Я этой правды у тебя отнимать не буду, потому что ты не дурак и видел, что ты не дурак. Флот потопили, на гряде людей положили дёшево. За это с тебя никто спросить не даст, и спрашивать наверху не станут; всё это так. А теперь — другая половина. Войну кончают, и не я это придумал — переговоры идут, об этом и в газетах. Месяц, может, меньше — и кончат. И вот в этот последний месяц ты людям своей рукой подносишь бумагу, где написано: повороти штык. Человек прочтёт, человек поверит, человек штык повернёт — и его за это поставят к стенке. В последний месяц войны. Которую и так кончают. Понимаешь, что ты раздаёшь?

Громов стоял и молчал. Лицо у него не дрогнуло, но руки по швам сжались чуть плотнее.

— Я, ваше благородие, про последний месяц не знал, — сказал он наконец. — Если правда — то нехорошо вышло.

— Так и есть. — Волков не отвёл взгляда.

И тут Громов сказал то, на что у Волкова не было ответа.

— Только бумагу-то вы соберёте и сожжёте, ваше благородие. А что в ней про флот и про майское дело — оно ж в роте и без бумаги. Бумага не сама пришла, она в готовое легла. Люди и так знают, что флот на дне.