Мукденский перелом - Арсений Громов

— Подпоручик. Расхождение — десять шагов. Покажите землю и сосну.

— Слушаюсь. — Ржевский повёл к сосне с прошлогоднего опала. Ствол серый, по нижнему срезу — две живицы. Стогов задержался на ней не дольше нужного. Шагнул в сторону, отошёл, померил глазами. Вернулся.

— У японцев на отметку с того берега, я понимаю, она с апреля?

— С апреля, ваше высокоблагородие.

— В книжке у Вас об этом — отдельной строкой?

— Так точно. От третьей недели апреля.

— Покажите. — Стогов протянул руку, не делая шага.

Ржевский достал чёрную записную книжку из полевой сумки. Открыл на нужной странице — она у него была заложена шёлковой нитью. Подал. Стогов прочёл, не садясь. Поручик во вторую папку, в которой ничего пока не было, записал ещё одной строкой. Не более.

— Подпоручик, — Стогов вернул книжку, — в Вашей бумаге за подписью поручика Аскинадзе от пятницы числа разумнее было бы строку о японской отметке поставить отдельно; в порядке инициативы это всё ещё бумага, поданная по инициативе, но содержательная сторона выглядит полнее. Подумайте к следующему случаю.

— Слушаюсь. — Ржевский карандаш не убрал; в этом неубирании было его обычное «понял».

— Расхождение в десять шагов — в порядке оперативной корректировки — допускается. В порядке самовольства — не допускается. На сегодня — у Вас в порядке корректировки. Возьмём отдельной строкой. — Поручик записал.

В этой формуле — «в порядке инициативы — допускается, в порядке самовольства — нет» — было то, ради чего Стогов, видимо, приехал лично. Не ради семидесяти шагов: для этого хватило бы письменного запроса. Ради того, чтобы своими глазами увидеть, есть ли бумага, и чтобы свою формулу донести лично, под живицу серой сосны. Якубович, помнил Волков по апрелю, формул в этой плоскости не строил: у Якубовича была формула «здесь это не принято». У Стогова — другая, и в ней «не принято» не звучало. Звучало «допускается». Это был другой уровень кляузы. И этот уровень — нынешний.

К санитарному пункту в полуверсте за второй кухней дошли к полудню. Курапов в своей книжке имел всё, что надо: журнал «двадцать одновременно» с двадцать восьмым днём пустоты; список носильщиков с пятницы и субботы прошлой недели — Долгушин, Бортов, без замечаний; запас бинтов и карболки в соответствии с дивизионной нормой. Стогов прочёл, не сел. Поручик записал. Бортов на разгрузке не дежурил — был в строю четвёртой роты по обычному распорядку, и Стогов о нём — ни словом.

К связи на правый фланг — к Рябцеву через провод — Стогов лично не стал. Принял протокол подключения за двумя подписями, без замечаний.

Возвращались к шлагбауму к двум часам. Стогов шёл по дороге той же мерой, какой ходил по позиции. На спуске к мосту через ручей он замедлился — не по нужде, а оттого что по тропе шла обозная двуколка, которой нужно было разойтись. Ротмистр с серой папкой сделал полшага назад. Поручик — полшага в сторону. Стогов остался стоять.

— Капитан, — произнёс он не громче, чем обычно. — Прежде чем я уеду, у меня к Вам короткий разговор не по протоколу. У шлагбаума мы попрощаемся официально; здесь — одна минута.

— Слушаю Вас, господин подполковник.

— По Вашему делу в третьем отделении штаба дивизии собрана отдельная папка. Заведена в апреле, четырьмя листами в июне. Я об этом знаю по своей должности; у меня в третьем отделении есть ключ. Имя на корешке — «Дело капитана Д. А. Волкова, командира отдельного штурмового батальона». Подпись на корешке — подполковника Якубовича, без Заславского. Заславский про эту папку, насколько мне известно, не осведомлён, оттого что папка идёт мимо журнала канцелярии — на отдельный учёт.

Волков смотрел не на Стогова, на его сапог. Сапог стоял прямо, без наклона. По правому каблуку — старая царапина, какие бывают на сапогах, прошедших не одну зиму без перешивки.

— Содержание папки мне известно частично. По форме — в ней лежат заметки о Ваших служебных действиях с подачей частной мерки. По существу — это не дело о проступке. Это дело о собрании. Дело такого рода в третьем отделении лежит до того дня, до которого у него есть лежать.

— У него есть мера времени?

— У него есть мера случая. Если случая нет — лежит. Если случай придёт — поднимается. Я говорю Вам это, оттого что считаю должным предупредить. У меня нет претензии к Вашему батальону. У меня есть служебная обязанность довести до Вас знание о существовании папки. Сегодня по Вашему батальону у меня — три замечания формального характера, ни одно из которых в это дело не пойдёт. Бумагой Вы встретили инспекцию аккуратно. Сосну у Вашего подпоручика — оставьте на месте.

— Слушаюсь. — Слово отозвалось своей весомостью, как при первом произнесении.

— Капитан, — Стогов посмотрел не в глаза, а в плечо, на левую складку у воротника гимнастёрки, — у меня к Вам ещё одно. Это — личное. Я в апреле тысяча девятьсот четвёртого года служил под Кондратенко Романом Исидоровичем в Артуре. Я ушёл из Артура десятого августа санитарным эшелоном по поручению штаба крепости в Чифу. Меня в Артуре оставалось бы немногим больше года, если бы не поручение. У меня к Кондратенко личная признательность; о нём я думаю в стороне от своей должности. По Якубовичу — у меня по моей должности есть, что делать; я делаю это, как умею. Папка по Вам собрана не мной. Если бы её собирал я — она была бы другая.

Он замолчал. Прошёл миг — не пауза, рабочий миг, в который двуколка наконец завернула за поворот и колесо её тонко скрипнуло о камень.

— Я скажу Вам ещё одно слово. Вашу бумагу по апрелю восьмого числа я в Петербурге не видел. О том, где она лежит, я слышал по своему пути. Если её положение к осени переменится — Вы об этом узнаете через тех же людей, через которых я о Вашей папке узнал. Я не обещаю ничего. Я говорю, что у Вас в этой части — не один путь, и не одна папка.

Волков пошевелил подбородком — коротко, обозначая, что слышит. Слов не подобрал. К паузе после такой фразы слова обычно подбираются неделю, а сейчас была одна минута; и в одну минуту вмещалось то, что вмещается, — обозначение, что слышит.

— Капитан,