Мукденский перелом - Арсений Громов

В четверг шестнадцатого Соломатин приехал в полдень. Лошади спокойные, на третьей версте — сходили в шаг. Сошёл по-своему, поднял руку. Привёз пачку: два служебных и один частный.

Частный — короткий лист Берсеневой Волкову, второй за июнь. Та же светло-серая писчая, что и в прошлый раз. Карандаш тонкий.

«Дмитрий Алексеевич. По двадцати у нас по-прежнему без перемен. Двадцать восьмой день. Карпунин Степан в Харбине в этот понедельник прибавил на температуре полградуса; во вторник убавил, в среду — норма. К выписке Никольский держится прежнего срока, если без перемен. Анна Игнатьевна Софью Васильевну Карпову с воскресенья не упоминает — у неё в Иркутске тихо, и по этой тишине я ничего не пишу. Шеффер Эльза Карловна на той неделе уехала из Харбина в Никольск-Уссурийский, говорят, по своей линии; больше у нас не появлялась. Я никому ничего о Янтае с прошлого письма не говорила. Карандаш мой ещё держится. Бумагу я у себя на этой неделе верну в общий запас, оттого что у нас в Харбине через сестру милосердия Ольгу Ивановну привезли пачку — простую, такую же. Долг закрыт. — Н. Берсенева».

Прочитан два раза. Второй медленнее. Сложил по тем же сгибам, опустил в жестянку под левой ключицей. Двенадцатый лист с весны. Иконка на отдельной полке оставалась прохладной; обе ноты — рядом, не вместе; ни одна не отозвалась. Это было не «не отозвалась как обычно», а «не отозвалась, оттого что сегодня речь шла о бумаге, у которой долг закрыт, и бумаги, которая чужой долг ещё держала».

Ответ написал короче её. Простой писчей. Карандашом своим.

«Наталья Дмитриевна. По двадцати у нас то же. По Карпунину — спасибо Никольскому. По Шеффер — спасибо, что заметили. По бумаге — закрыт у Вас, у меня держится. По прочему — у нас здесь идёт работа недели без особого распоряжения; на той же. — Капитан Волков».

Сложил, как сложила она. Соломатину в час ровно: «Если будет — на воскресенье». — «Если будет».

Двуколка пошла. Пыль за ней — прямо, потом тонко свернула к канаве: за неделю появился короткий ветер, какой бывает в эти дни перед грозой, которая не приходит.

Подполковник Стогов приехал в среду двадцать второго июня к девяти часам.

Шлагбаум у входа в исходный знал его прибытие на десять минут вперёд: телефонная депеша через Рябцева — «инспекция выехала из штаба дивизии в шесть утра; на батальон будет к девяти». Аскинадзе в журнал внёс одной строкой. Калачёв роту в каре не строил — распоряжения о торжественном встрече не было; распоряжение, какого не было, по сухому штабному уставу не реконструировали.

Стогов слез с лошади у шлагбаума. Сам по-русски придержал поводья, опустился на обе ноги одновременно, и только после этого поднял руку к фуражке. С ним — двое: ротмистр и поручик, оба молодые, оба в полевой форме без особых отличий. У ротмистра — серая папка под левой рукой, на палец толще той, что Волков видел у Якубовича восьмого апреля на штабном совещании в Мукдене. У поручика — полевая сумка через плечо, без карандаша в руке. Карандаш у поручика лежал в сумке, и это — собственное наблюдение Волкова — было, в общем, мерой: у инспектора-новичка карандаш в руке, у инспектора-опытного — в сумке, оттого что записи он будет делать в конце осмотра, не по ходу.

Подошли к палатке штабной. Волков встретил у входа, без кивка, шинели в этот час не было — июньская гимнастёрка, на левом плече знакомая складка не разглажена с весны. Шашка при нём.

— Капитан Волков. Подполковник Стогов, инспекционная группа штаба дивизии. Имею предписание провести осмотр Вашего участка по пяти пунктам распоряжения от седьмого числа июня.

— Слушаюсь, господин подполковник.

— По форме — Аскинадзе ваш?

— Так точно, ваше высокоблагородие. Прошу в палатку.

— Прошу пакет о новой линии, бумаги корректирующие и журнал. К десяти часам — выход на позицию.

Стогов вошёл в палатку. Сапоги его были запылены той же дорожной пылью, какой пылились сапоги у Соломатина; но у Стогова, в отличие от казака, не было привычки эту пыль скрывать или подчёркивать. Просто была — как и должна была быть после двенадцати вёрст езды по сухому июню.

Аскинадзе подал серую обложку «гряда / лето». Раскрыл по сгибу. Внутри — пакет седьмого числа в двух листах, пометка Ржевского от пятницы с подписью Аскинадзе, и приписка Аскинадзе от понедельника о ходе работ (пятый ряд проволоки — половина; перенос трёхдюймовки — сделан; санитарный пункт стационарный — закреплён; связь с правым соседом — в работе; стрелковые упражнения — в норме). Стогов читал стоя — не садясь; в этом была экономия движения, которой у Якубовича на совещании не было: Якубович в апреле, помнил Волков, читал сидя, но с прямой спиной, рукой не касаясь стола.

Прочёл. Поднял глаза. Посмотрел не на Волкова — на Аскинадзе.

— Поручик. По пометке Вашего числа: «перенос трёхдюймовки в порядке оперативной корректировки на семьдесят шагов влево». В бумаге распоряжения у штаба — восемьдесят. У Вас — семьдесят. Объяснение в строке корректировки не значится.

— Так точно, ваше высокоблагородие. Объяснение в книжке артиллерийской подпоручика Ржевского, отдельной строкой.

— Подпоручик Ржевский — в какое время будет на позиции?

— На месте, ваше высокоблагородие. На левом фланге.

— Хорошо. — Стогов закрыл папку. Подал ротмистру. Ротмистр принял, не открывая; серая папка его лежала под левой рукой как лежала, и ни на палец не убавилась, ни на палец не прибавилась.

— Капитан, — Стогов перевёл глаза на Волкова, — выходим.

Вышли. По дороге к левому флангу гаолян стоял по плечо. На полосе пятого ряда у западного края — Свиридов с двумя сапёрами, в одной гимнастёрке, рубаху на колышках не подвязал, оттого что работал. Стогов прошёл мимо ряда, считая шагами — мерка у него была своя, чуть короче ржевской, оттого что у Стогова шаг быстрее. Дошёл до пятого колена. Постоял. Не сказал ничего. Поручик из сумки достал блокнотик с резинкой, открыл, записал одной строкой. Резинку защёлкнул.

К батарее на левом фланге подошли в одиннадцать. Ржевский встретил у орудия, расстегнул один крючок на воротнике — не по жаре, по привычке встречать старшего. Доложил коротко: позиция перенесена двенадцатого числа; на земле — семьдесят шагов; в бумаге — восемьдесят; объяснение в книжке. Карандаш в правой руке