Мукденский перелом - Арсений Громов

ряду по западному краю поставил три колена; четвёртое к концу субботы было почти готово. Тонкие японские болты на колышки не пришли: пятый ряд шёл на простых. Ерёминская отвёртка у Огнева в холщовой сумке оставалась лежать как с понедельника — рядом с кофейником без ручки на тряпке. Курапов записал в книжке санитарной за пятницу: «Долгушин Иван — разгрузка с девятнадцати до двадцати одного. Бортов И. С., старший унтер-офицер, в разгрузке с девятнадцати до двадцати одного. Без замечаний». За субботу — то же. Кравченко через четвёртую роту через Аскинадзе передал: «Бортов вчера спрашивал, надо ли Курапову расписаться ему в книжке роты за вечера. Курапов сказал — нет, своя книжка достаточно. Бортов сказал — точно так. Расписки не было. Бортов в роте про санитарную не говорит».

Аскинадзе записал слово в журнал не строкой, а тонкой галочкой на полях против «санитарной» — рядом с галочкой против «третьей роты» с первого июня и с галочкой против «телефона» со среды. К субботе вечером на столе у Волкова из служебных дел лежало: журнал; серая обложка с заглавием шире поверх старой «гряда, май»; во второй обложке — пакет от Якубовича с распоряжением о новой линии и пометка Ржевского о семидесяти шагах за подписью Аскинадзе; под журналом — тонкая папка без надписи; в обычном деле распоряжений — июньский пакет дополнений к спискам выживших с шестого числа и бумаги интендантские.

Огнев в субботу вечером принёс на стол узкий рулон: двенадцать пулемётных лент, перевязанных тонкой жестью.

— Двенадцать. Обозный отдал. Сказал: апрельские его. Отдаёт сейчас, оттого что Ржевский попросил Огнева, а Огнев — за свои.

— Скажете: Огнев за свои.

— Скажу. Огнев — за свои.

Огнев, уходя, к своей повозке шёл прежней дорогой. Жесть и пирамиды толовых упаковок лежали по своим местам. Кофейник без ручки — на углу повозки, на той же тряпке.

Воскресенье двенадцатого июня. Без бумаг. Соломатин не приехал — обещал через посыльного к воскресенью, если будет; на этой неделе ничего у него на короткий лист не собралось, и посыльный не пришёл. Свиридов на пятом ряду по западному краю докрепил пять колен — половину. Ржевский на левом фланге переносил трёхдюймовку на семьдесят шагов влево; колесо одного из лафетов попало в просевшую землю, и Ржевский с двумя номерами тащил его сами, без посторонних. К середине дня перенос был сделан. Кабель пятидесятиаршинным мотком лежал у Ржевского на катушке в батарейной сумке, готовый к подключению через узел в среду или в четверг.

К пяти часам Волков пошёл обходом — не по плацу и не вдоль рядов проволоки, а по короткой дороге, которая проходила за второй кухней мимо санитарного пункта Курапова к возвышенности, на которой стоял тот же камень, что двадцать пятого апреля, тридцать первого мая и первого июня.

У санитарного пункта в полуверсте за второй кухней шла разгрузка. С обозной повозки Долгушин с одним из санитаров перекладывал ящики с карболкой и бинтами на длинные доски, положенные на двух козлах. Третий человек — спиной к дороге, плечо чуть выше другого, в обычной нижнечинской форме без погон — принимал ящики и относил в палатку. Колодки на левом погоне у этого третьего человека не было видно: он работал в одной гимнастёрке.

Волков остановился у поворота. С тридцати шагов узнавался шаг. С двадцати пяти — разворот плеча. С двадцати — рука Бортова, в которой ерёминская привычная аккуратность к деревянному ящику с надписью «Ι» по торцу превращалась не в строевую отметку, а в обычную работу нижнего чина в разгрузке. Долгушин с того же поворота Волкова увидел. Поднял руку к виску — на полпальца не до конца, и опустил, не закончив движения, оттого что Волков лёгким движением подбородка показал: не отмечать. Долгушин понял. Снова взялся за ящик. Бортов не оборачивался — продолжал работу с тем же ровным разворотом плеча.

Волков пошёл дальше. У возвышенности за второй кухней дошёл до камня. Сел. Гаолян на южной стороне был выше пояса; на западной — до груди. И тогда из-под левой ключицы тихо, не громче, чем гаолян шуршит о голенище, поднялась шестая нота.

Не на бумаге. Не на подписи Якубовича и не на листке Рашевского. На двух нижних чинах и одном старшем унтер-офицере, перекладывавших карболку и бинты с обозной повозки на доски. Пятая нота на отдельной полке оставалась прохладной. Шестая легла рядом — не на ту же полку, на соседнюю. Между ними расстояние одного дня и одной разгрузки. Это было всё.

Волков отметил себе — июнь, у которого особого распоряжения не было, продолжает работу, в которой иконка на одну ноту тяжелее, чем была после Прохорова, и на одну легче, чем после Цусимы. Спустился с возвышенности другой дорогой. К санитарной не возвращался.

Понедельник тринадцатого июня. Утро. Аскинадзе вошёл в палатку с двумя обложками: старой «гряда, май» и новой серой — той, что с первого июня лежала рядом, без заглавия. Сел у входа на тот же табурет, что в субботу. Из своей сумки достал не строевой чернильный карандаш, а заточенный обыкновенный, тоньше.

— Господин капитан. По обложкам. У меня за май листов девятнадцать в старой. Я её к концу мая считал закрытой, оттого что апрельская готовность и майский провал — в один период. С первого июня по сегодня — в новой обложке у меня два листа: пакет о новой линии от Якубовича; пометка Ржевского по семидесяти шагам с моей подписью. Берсенева и Рашевский — у Вас в тонкой папке. Заглавие на новой обложке за двенадцать дней не появилось. Я хотел спросить, когда писать.

— Сегодня, — ответил Волков, и Аскинадзе на серой обложке шире вынул чернильное перо из своей сумки. Чернил у него не было; взял утром у Огнева. Подошёл к столу, не садясь. Написал тонкой канцелярской рукой две строчки одну под другой: первая — «гряда»; вторая — «лето». Сухо. Не «гряда, лето» одной строкой, а двумя — оттого что в апреле и мае писал в одну строку и в той папке так велся канон; здесь повёлся иначе, по какому-то соображению, которого Аскинадзе не объяснил. Поднял глаза не до конца — к гвоздю на левой стойке, где утром в среду висел его дождевик с раскрытым воротником. Опустил. Папку «гряда, май» положил под «гряда / лето». В тонкую папку без надписи — журнал. Журнал — сбоку.

К полудню Аскинадзе занёс в журнал тонкой канцелярской