Мукденский перелом - Арсений Громов

ему пустую кружку, в которую кипяток в этот раз не дошёл, оттого что Соломатин не сел; Огнев унёс и кружку. Чайник снял с углей, обратно поставил. Лист Волков открыл, когда Соломатин уже выходил со двора, прочёл стоя.

'Дмитрий Алексеевич.

Короткий лист, как обещала. У нас на двадцать одновременно — нет с конца мая. Карпунин Степан в Харбине третью неделю. Никольский записал в среду: «к выписке через две недели, если без новой простуды». Температура утром тридцать шесть и семь, к вечеру тридцать семь и два. Софья Васильевна из Иркутска во вторник дала телеграмму: поезд дошёл, шестеро наших переданы в тыловой госпиталь. О сыне её — Анна Игнатьевна сказала, что Вы знаете. Я знаю, что Вы знаете. Не пишу больше об этом.

На неделе у нас два дня была инспекторша из Харбина — Шеффер Эльза Карловна, германского рождения, по линии Красного Креста. Смотрела пункт, ушла довольной. Сказала, что аккуратнее у нас в апреле было только под Янтаем. Я не знала, что под Янтаем у кого-то аккуратнее. Спросила — Шеффер ответила: у Курапова в санитарной батальона капитана Волкова, инспекция прошлая, по её записям. Я никому не сказала.

Карандаш у меня ещё на четыре недели; вчера купила в лавке у вокзала на запас. Бумагу взяла из пункта; простите. Эта формула «не благодарят» работает в одну сторону. В другую — за бумагу сейчас не извиняюсь. Верну, когда у нас в Харбине будет.

Н. Берсенева'.

Прочитал один раз. Второй — медленнее. На фразе про Карпунина задержался на полсекунды. На фразе про Эльзу Карловну — тоже на полсекунды. На «не пишу больше об этом» — задержался без счёта, не на секунду и не на две, а на тот промежуток, в который к нему в голову встроилось внутреннее замечание: Берсенева в коротком листе писала не короче, чем в длинном. Она писала иначе. Длинный был о пункте. Этот — о бумаге, о которой не благодарят. Из её карандаша вышла мерка: у Курапова — аккуратнее, и эту мерку она передавала не для гордости, а как способ, по которому она узнавала Волкова через чужой госпитальный отчёт.

Сложил по сгибам. Опустил в жестянку под левой ключицей — одиннадцатым по счёту с весны. Под левой ключицей: иконка на отдельной полке, пятая нота прохладная. В эту минуту она не отозвалась. Под правой — ровно.

Аскинадзе с папкой у входа ждал, не вошёл. Волков произнёс одно слово: ответ. Аскинадзе подал лист простой писчей, как у неё, и карандаш свой — тонкий. Текст:

«Наталья Дмитриевна. По двадцати — у нас тоже без перемен. По Карпунину — спасибо за Никольского. По Софье Васильевне — Анна Игнатьевна передала; знаю. По Шеффер — спасибо, что промолчали. По бумаге — Вы у себя её одолжили; верните, когда у Вас в Харбине будет. У меня июнь начался без особого распоряжения; пятый ряд проволоки заложен третьего числа; об инспекциях не извещают. — Капитан Волков».

Сложил по тем же сгибам, что и она. Конверта не было. У Соломатина была своя тонкая белая нитка, какую Аскинадзе нашёл в обозной шкатулке две недели назад. Аскинадзе подал. Перевязал в один узел. Соломатин в час ровно встал у двуколки. Лист принял в руку, не на колено. Сказал прежнее:

— От Натальи Дмитриевны до воскресенья — рабочее. Если будет — на воскресенье через посыльного, не своим рейсом.

— Если будет, — ответил Волков, и двуколка пошла. Пыль за ней шла прямо, не уходя к канаве, оттого что воздух стоял.

В половине второго к палатке подошёл Огнев. Не за кружкой — без надобности. Сегодня у него в правой руке, между большим пальцем и согнутым средним, был тонкий сложенный листок: не больше телеграфного, светло-серый, без печати.

— Господин капитан. От Аввакумова мне — вчера вечером. Через одного нашего обозного, который из Янтая возил жесть. Я не открывал. Свёрнут как был, как мне сунули. Сунули открыто, не в конверте; так у них в этом конце канала.

Волков взял. Бумажка маленькая, в три сложения. Развернул на столе. Почерк не Кондратенко. Почерк ровный, тонкий, с лёгким наклоном вправо, привычный к точным линиям: чертёжный карандаш, рука инженера. Семь строк:

'Капитану В. через А. — Р.

В Петербурге Ваша бумага по апрелю восьмого легла в стол, который у нас называется «на холодный ход». Это работа: пройдёт. К «к работе» пометка не подойдёт до осени. Что собирается у Вас на лето — пишите тем же путём, не торопитесь. Кондратенко в среду был на ногах три часа подряд: для него это четыре дня жизни в одной среде. У меня к Вам один вопрос: на пятом ряду проволоки Вы по чужой батальонной мерке ставите или по своей? Если по своей — мерку отдельной строкой. Приберу.

К работе. Р.'

Прочёл один раз. Второй — медленнее. «Р.» — Рашевский. Сергей Александрович. Карандаш заточенный с обеих сторон в апрельском купе Кондратенко. Та же рука, что в Артуре правила листы без чина и без жалобы. Эта же рука сейчас держит лист в Петербурге, куда осенью пойдёт записка. «К работе» — старая мартовская формула Кондратенко, переписанная Рашевским и пришедшая обратной дорогой. У Кондратенко в марте она прозвучала один раз. У Рашевского сейчас стояла как подпись.

Волков сложил листок по тем же сгибам. В жестянку не положил: не туда. В обычное дело распоряжений — тоже не туда. Положил в тонкую папку без надписи под журналом и под папкой «гряда, май», рядом с записками Засекина с тремя чертами, листом из восьми строк и тетрадью имён. Восьмая строка лежала плотно. Сегодня — лежала плотно с соседством: со строкой Рашевского о холодном ходе.

— Тихон Савельич. К Аввакумову — через тот же конец канала. Лист в три строки: «По пятому ряду — своя мерка. Колья шесть восьмых в землю, проволока трёхрядная скрутка, четыре колышка между большими, на излёте — стопор-сосна. Возрастные ленты на третьем колене переразвели в апреле; описание прибрано у меня. — В.»

— «Прибрано у меня. — В.» Понял.

Огнев расправил один ус, не другой. Жест сегодня имел другой вес — не выходного, а рабочего «пошло обратно». Пошёл к выходу. У выхода Волков добавил: двенадцать лент Ржевскому, у обоза в апреле просили, не пришли.

— Не пришли. Спросите.

— Спрошу сегодня, — отозвался Огнев и вышел.

Пятница и суббота прошли по службе. Свиридов на пятом