Мукденский перелом - Арсений Громов

Странное было соседство, и Волков его за собой заметил. Целую неделю он говорил человеку, чтобы тот не клал на бумагу того, что носит в себе, — а у самого под журналом лежал лист, на котором было ровно это, и его восьми строк он вслух не сказал никому. Разница была не в том, кто из них прав. Разница была в том, чья бумага и где ей лежать. Громов раздавал свою чужими руками по ротам. Волков свою держал под журналом, в папке без надписи, и она там лежала тихо.

До подписания мира оставалось дней восемь или девять. Волков знал это так твёрдо, как знал день недели, и сегодня — как день недели — это знание не входило в расчёт; оно просто стояло рядом, как самовар, и тихо грело. Он сел не за стол, а на прежнее место у входа. Огнев принёс кружку, поставил её на стол — не у ноги, на стол, — и не ушёл сразу: постоял, поглядел во двор, на молоток у западного края, и только потом тронул полог.

— Будем учить дальше, ваше благородие, — сказал он от выхода, и это не было вопросом.

— Будем, — сказал Волков.

Глава 17

ПОРТСМУТ

На правом краю линии стучали молотки.

Звук шёл нечастый, мерный: команда Свиридова подновляла старые колья на правом краю, и Волков, идя вдоль проволоки по утреннему холодку, ловил удары не нарочно — так ловят чужой шаг, не считая его. Тонкие японские болты, обещанные через дивизионный склад ещё в середине июля, на батальон так и не пришли. Свиридов выждал срок, потом ещё две недели, потом ждать перестал и ставил колья на своём, кузнечном крепеже — грубее казённого, тяжелее, зато было чем работать. Бумага про болты так и ходила где-то между складом и штабом дивизии. Колья стояли.

Утро четверга, восемнадцатого августа, обещало быть сухим. Над низиной у ручья ещё держался туман в рост человека; за ним угадывались двуколки обозного двора. Свиридов, завидев командира, разогнул спину, тронул фуражку и доложил коротко: правый край к полудню подновят весь, после полудня команда перейдёт к слабым местам у ручья. Волков ответил, что после полудня будет видно, и пошёл дальше вдоль проволоки.

Линия с раннего утра жила обычным порядком. У второго ряда два стрелка перебирали ослабшую растяжку; дальше, у наблюдательной ямки, унтер с биноклем глядел на японскую сторону, где за версту с лишним тоже было тихо. Тихо было давно, недели три, и эту тишину в батальоне теперь слушали иначе, чем в июне. В июне за тишиной ждали работы — пристрелки, ночного поиска, чужого дела впотьмах. Теперь за ней ждали бумаги.

Волков шёл вдоль проволоки и читал батальон по мелочам, как читают знакомый почерк. Стрелки у растяжки работали споро, но в перерыв косились на обозный двор, откуда приходили слухи; унтер у ямки держал бинокль исправно, а опускал его чаще, чем месяц назад, — глядеть на пустую японскую сторону стало делом не службы, а скуки. Это и было то, о чём ему чуть погодя скажет Огнев: батальон уже знал, что войну кончают. Знал не из приказа — приказа ещё не было, — а тем чутьём, которым казарма узнаёт всё прежде штаба. И знание это надо было чем-то занять, пока не пришла бумага.

Калачёв нагнал его у третьего ряда. Шёл строевым шагом, фуражку держал прямо, и по тому, как он придерживал руку у борта шинели, Волков понял, что тот несёт бумагу — не доклад на словах, а именно бумагу, и не из ротных.

— Ваше благородие. Из штаба дивизии, с утренним нарядом. Выписка из приказа по армиям.

Он подал лист. Лист был один, отбит на машинке, внизу — дивизионная печать и короткая подпись. Волков прочёл его, стоя у проволоки, потом перечёл второй раз, медленнее.

Приказ говорил то, что в батальоне уже с неделю передавали вполголоса, только теперь оно было сказано казённой строкой. Переговоры в Северо-Американских Штатах, в городе Портсмуте, идут к завершению. Частям передовой линии надлежит держать полную боевую готовность. Поисков и охочих людей за линию своего охранения без особого распоряжения не высылать. До заключения мира военные действия считать продолжающимися, со всеми вытекающими по службе последствиями.

Последняя строка стояла там не для красоты. До подписания оставалось дней пять — это Волков знал не из приказа, а из того знания, какое к делу не подшивается. Но знать день, на который ляжет чужая подпись, и держать линию так, будто завтра бой, были две разные службы, и приказ требовал второй.

— Калачёв. Выписку объявить по ротам нынче же, на вечерней перекличке. Своих слов не прибавлять. Прочесть, как написано.

— По строю будет исполнено.

— Работы не сбавлять. Пятый ряд закрыть, правый край подновить, караулы держать по полному расписанию. До бумаги о мире у нас война.

— Слушаюсь.

Калачёв тронул фуражку и пошёл к ротам. Волков сложил выписку по сгибу и остался у проволоки.

Огнев подошёл со стороны обозного двора немного погодя. Кружки при нём не было — ни в руке, ни под мышкой, и это Волков отметил так же, как утром отметил молотки: краем, без умысла. Огнев шёл по делу, и руки у него были пустые.

— Ваше благородие. Дозвольте на пару слов, пока вы тут.

— Говори.

— Слыхали, поди. По обозу с раннего утра ходит — мир.

— Слыхал. У меня выписка на руках. Там сказано иначе: до мира — война.

— Это, ваше благородие, я понимаю. Я не про бумагу. Я про людей.

Огнев поправил ус — правый, за ним левый, обоих сразу, без выноса — и сказал то, ради чего пришёл. Человек конец чует нутром, прежде всякой бумаги; и в батальоне его уже чуют, по ротам видно. А лошадь, которую повернули мордой к дому, на месте не удержишь: стоять она не станет, будет переступать, тянуть, рвать недоуздок. Зато ведёшь её шагом — идёт смирно, хоть и к дому. Так и батальон. Повернулся он уже мордой к дому, это видать всякому, и держать его смирно можно одним — работой. Не делом для отчёта, а такой, от которой к вечеру ломит спину. Тогда человек до отбоя про мир не разговорится: ляжет и уснёт.

Волков слушал и не перебивал. Огнев говорил о лошади, а