Мукденский перелом - Арсений Громов

Свиридов стоял на третьем ряду, у кольев, и пробовал рукой натяжение проволоки — колено за коленом, как пробуют не глазом, а ладонью. Услышав шаги, обернулся, опустил руку.

— Господин капитан. Не ждал вас тут.

— Не по делу, Свиридов. По записке. Покажите крепление.

Свиридов показал. Тонкие японские болты, которых батальон ждал с весны, так и не пришли; пятый ряд ставили на простых кольях, а на узлах, где простой колышек держал слабо, Свиридов завёл своё — кузнечный крепёж, скрученный в полковой кузне из чего нашлось, по собственному его расчёту, которого на бумаге не было. Держал он крепче уставного.

— Чья работа? — Волков тронул скрутку пальцем.

— Кузнец ковал. Думал я.

— Думали как? — Волков нагнулся к креплению.

Свиридов помолчал. Объяснять словами он не любил и не умел; он присел у кола и показал руками — где простой крепёж даёт слабину под косым тяжением, и почему его скрутка слабины не даёт. Объяснение вышло короче минуты и без единого лишнего слова.

Волков глядел и вёл свой отбор. Скрутка Свиридова была находкой: её можно было обмерить, начертить, описать и отдать в чужую руку — любая часть, к которой болты не пришли, повторила бы её и держала бы линию. А что у этой части окажется свой Свиридов, чующий слабину в проволоке ладонью, — этого в записку не вписать. В записку шёл крепёж. Свиридова каждая часть пускай ищет себе сама.

— Чертёж сделаете? — Волков выпрямился у кола.

— Сделаю, только криво выйдет.

— Криво — не беда. Обмерю и перечерчу. Мне размеры.

Свиридов кивнул. На обратном пути Волков уже знал, что станет под пятым заголовком: не «унтер вместо офицера», а проще — там, где устав молчит, ставь унтера, который дело чует, и дай ему снять чертёж с того, что он начертить не умеет. Человека на бумагу не перенести. Перенести можно работу его рук.

В палатке он дописал пятый раздел в один присест. Писать про унтера было легче, чем про тройки или про гряду: о таком унтере устав не писал так давно и так прочно, что всякая часть, дочитав до пятой страницы, узнала бы своё. У всякой части был свой Свиридов, не названный по уставу и потому не поставленный туда, где он нужен. Записка ничего нового тут не открывала — она только называла вслух то, что в каждом полку и без неё знали, но к делу не прикладывали.

К среде, четырнадцатого, пять заголовков из восьми обросли текстом. Артур, Янтай, тройки, унтер, связь — все пять стояли с пометками и перечёркиваниями. Шестой — артиллерия с закрытых по своей пехоте — Волков держал пустым: его он оставлял Ржевскому. Третий и восьмой, гряду и вынос раненых, оставлял на конец сам.

Ржевский пришёл после обеда, с батареи, в шинели, застёгнутой не по погоде до горла, — на позиции с утра задувало. Сел не на табурет, а на угол стола, как садился всегда, и притянул к себе верхний черновик. Карандаш у него был свой, заточенный с обоих концов.

— Дмитрий Алексеевич, я прочёл, что вы про гряду набросали. — Он постучал ногтем по листу. — Половина этого в уставе не значится, и это хорошо. Другая половина — неправда, и это плохо.

— Где неправда? — Волков отложил карандаш.

— Вот, глядите. — Ноготь остановился на строке. — «Третья рота взяла гребень одним броском». Гребень и вправду взяли. Только бросок удался оттого, что японский пулемёт на правом срезе в ту минуту молчал. Заело ленту. Это не ваш приём, Дмитрий Алексеевич. Это японский оружейник, у которого руки в то утро росли не оттуда.

Волков перечеркнул строку. Перечеркнул и то, что писал под ней. На освободившемся месте вывел другое: бросок готовится так, чтобы тройки дошли до гребня, даже если пулемёт заговорит; на гряде пулемёт смолчал, и это в записку не идёт. Так стояло вернее. Так это можно было дать в чужую руку.

— Теперь по артиллерии, — сказал Ржевский. — Тут я вам нужен, и тут есть что писать, потому что стрелять с закрытых через головы своей же наступающей пехоты — дело, от которого у половины батарейных командиров холодеет под ложечкой. И правильно холодеет. Приём такой: позиция за обратным скатом, корректировщик при пехоте, телефон, флажки на запас при телефоне, схема рубежей, измеренных и пристрелянных заранее, и задержка между рубежами, рассчитанная по шагу пехоты, а не по нетерпению. Вот это в записку. Это батарея повторит и под Мукденом, и под любым гребнем.

— А что не повторит? — спросил Волков.

— А сосну не повторит. — Ржевский усмехнулся углом рта. — У нас на новой батарее корректировщик взял за ориентир сосну с прошлогоднего опала: серый ствол на гребне, видно за версту. Сошлось красиво. Только сосну под другим гребнем я не закажу, и заказать её некому. Сосна не приём. Сосна — сосна. В записку идёт рубеж, мерка, схема. Дерево пускай каждый корректировщик ищет себе сам.

Волков писал. Ржевский вёл тот же отбор, что и Огнев, только артиллерийским аршином, и приходил к тому же. В записку шло то, что батальон повторил бы и в недобрый день. Сосна доброго дня не пережила бы.

Гряду Волков писал последней и медленнее всего. До сих пор отбор шёл по двум краям: находка и везение, верное и счастливое, то, что в чужой руке сработает, и то, что простилось один раз. У гряды обнаружился третий край, и обойти его было нельзя. Гряда стоила. Артур и Янтай тоже стоили, но там цена была размазана по неделям и по чужим частям; гряда уложилась в три дня и была вся своя. Прохоров был первым, кого батальон на ней потерял, — он умер не на гребне, а позже, в Лаояне, и умер долго. Тимошкин Семён, подносчик, остался на самой гряде. Сколько всего стоило майское дело, Волков знал поимённо и помнил без бумаги. Записка, которая учит штурму и прячет цену штурма, учит лжи: приём без своей цены — фальшивая монета, и тот, кто возьмёт её за полную, расплатится не медью. Поэтому цену он в раздел вписал — числом и фактом, по делу: этот приём, на этой гряде, стоил батальону столько-то, и следующий