Мукденский перелом - Арсений Громов

Войну кончили в Портсмуте, чужими руками и на чужих листах; кончили прочно, и поправить в ней записке было уже нечего. Волков писал не для этой войны. Он писал для армии, которой предстояло выйти в следующую, — и дойдёт ли бумага до той армии, ляжет ли в дело или останется лежать в петербургском столе, он не узнает долго, а может быть, не узнает вовсе. Узнает — так, верно, не тем ответом, какого записка стоила.

Но отбор был его частью работы. Отбор он сделал. Остальное оставалось за Петербургом.

Эту он отослал сам.

Глава 19

РЕДИГЕР И САХАРОВ

Война кончилась полтора месяца назад, а батальон по-прежнему поднимали затемно.

К октябрю утренний иней лёг на проволоку первой сединой, обозная колея под Кудяйцзы взялась камнем, и капитан Волков, выходя к линии в седьмом часу, всякий раз отмечал про себя, что воевать давно не с кем, а распорядок держится прежний, майский. Снимать проволоку никто не велел. Подновлять велели, и команда Свиридова подновляла: пятый ряд на кузнечном крепеже стоял теперь надёжнее, чем стоял в войну, и Свиридов обходил его по утрам, пробуя натяжение ладонью, колено за коленом: пятый ряд был его работой, и работу свою он проверял по-хозяйски. Пятьсот шестьдесят семь штыков, восемнадцать офицеров, боевой убыли после майской гряды ни одной — батальон встречал свою первую мирную осень тем же телом, каким вышел из лета, и тело это просило работы так же, как просило её под огнём.

Аскинадзе нашёл его у второго ряда кольев.

— Ваше благородие. Из Харбина, с утренним нарядом. — Поручик подал бумагу не сразу, подержал её, как держат пакет, в котором не уверены. — Разрешите уточнить. Пришло помимо дивизии. Прямо от штаба тыла.

Волков взял лист. За лето всякая бумага на его имя проходила через оперативное отделение, через руку Якубовича, и заверялась там; таких заверений набралось шесть, и каждое он отметил отдельно. Эта пришла мимо. Не оттого, что Якубовича обошли, а оттого, что обходить стало нечего: война, державшая дивизионный фильтр в силе, кончилась, и аппарат осел обратно на прямые нитки, какие были до неё.

Бумага была короткая. Штаб тыла, разбирая армию после мира, собирал по очереди командиров отдельных и опытных частей — для отчёта в счёт общего пересмотра. Батальону капитана Волкова назначался свой черёд. Капитану предписывалось прибыть в Харбин к десятому октября, при себе иметь ведомости состава и сведения о приданном вооружении.

Слово «пересмотр» стояло посреди листа сухо, как стоят в предписаниях все слова, за которыми тянется работа на месяцы. Отдельный штурмовой батальон был частью войны и только войны: его свели наскоро из артурцев и необстрелянного пополнения, дали ему восемь «Максимов», четыре трёхдюймовки, две горные пушки и четыре капризных ручных гранатомёта, каких в мирном штате не значилось вовсе. У мирных росписей не нашлось бы для такой части готовой графы. Машина, разбиравшая войну на ведомости, дошла теперь и до батальона, чтобы решить, во что его сложить, — и звала его командира в Харбин, дать счёт. Счёт Волков дать был готов. Он только отметил про себя, без горечи, что машина требует у него чистовой итог опыта батальона теперь, когда самый опыт он уже месяц как отослал — не сюда и не в эту почту, а стороной, своею рукой, по каналу, которого штаб тыла не знал.

Огнев подошёл со стороны обозного двора, когда Волков уже свернул лист. Руки он держал за спиной и глядел не на капитана, а на проволоку, на свежий ещё светлый кол в пятом ряду.

— В Харбин, ваше благородие?

— К десятому. Батальон на пересмотре. — Волков отдал лист Аскинадзе. — На время батальон за вами, поручик. Линию держать, как держим. Свиридову кончить пятый ряд и шестого не выдумывать. Журнал вести.

— Так точно. — Аскинадзе помедлил. — Разрешите уточнить. В журнал записать — как?

— Как пришло. Командир вызван штабом тыла для отчёта. Своих слов не прибавлять.

Аскинадзе тронул фуражку и пошёл к палаткам заносить запись. Огнев остался.

— В Харбине Аввакумов, — обронил он.

Это не было вопросом. В сентябре Огнев снёс на тот двор, откуда обозный возит из Янтая жесть, свёрток в клеёнке: записку, одиннадцать листов. Обозный свёз её к Аввакумову, а оттуда она пошла дорогой, какой Огнев уже не видел. С того дня минуло три недели с лишком, и Огнев, отдавший свёрток из рук в руки, носил в себе эту бумагу так, как носят порученную и недоведённую вещь.

— Аввакумов, — подтвердил Волков. — Если на канал что пришло, оно у него.

— Доводить было дальнее. — Огнев чуть повёл плечом — так ведут им под грузом, которого давно уже нет. — Стало быть, не пришло ещё.

— Рано. — Записка ушла на канал в середине сентября; до Петербурга ей идти не меньше двух недель, а ответу столько же назад, если ответ вообще ходит скоро. — Сам спрошу. За тем и еду, не за одним пересмотром.

Огнев принял это молча и заговорил о другом — о батальоне, о том, что печалиться тут капитану нечего. Сказал он это коротко и по-своему ясно. Который месяц человек стоит без работы, тот первый и начинает слушать то, чего слушать не надо; на линии же дела хватит и на зиму, а руки, занятые до вечерней ломоты, дурного в голову не несут. Он удержит.

— Удержите, — согласился Волков и больше об этом не говорил.

К полудню обоз шёл на станцию за зимним сукном, и капитан пошёл с ним. На свой вещевой мешок он не оглянулся: ведомости состава вёз Аскинадзе отдельной папкой, переписанные начисто, и в этой папке батальон умещался весь — числом людей, числом стволов, расходом патрона. Дорога до разъезда лежала через старое поле учений, и поле тоже взялось инеем. На разъезде стоял под парами демобилизационный состав, теплушки с северными надписями мелом, и Волков сел в офицерскую теплушку к двум незнакомым подпоручикам, ехавшим домой совсем. Позади оставалась линия, которую не велено было снимать. Впереди была дорога, по которой война второй месяц возвращалась домой.

В апреле Волков видел Харбин нагруженным в одну сторону. На юг тогда шло всё: люди, снаряды, кони, мука, заклёпки, бинты. В октябре дорога работала вспять. Те же платформы, тот же