Мукденский перелом - Арсений Громов

лязг на стрелках, но эшелоны тянулись теперь на север, и везли они войну домой — обозами, госпиталями, ротами, которым в Маньчжурии нечего стало делать. Город от этого не опустел, а, напротив, разбух: он держал в себе всё, что не успевало уехать, и держал плотно. На путях стояли составы в три ряда, у пакгаузов спали на тюках, и над всем этим висел ровный, неумолкающий гул отъезда, какого в апрельском Харбине, нагруженном на юг, ещё не было.

Штаб тыла занимал длинное кирпичное строение близ путей, и в коридорах его пахло не штабом, а вокзалом: мокрым сукном, махоркой, бумажным клеем. Капитана приняли во вторую половину понедельника, после полудня. Полковник Лесевицкий, к которому его направили, сидел за столом, заваленным не картами, а ведомостями: ведомости лежали стопами, и стопы были помечены полосками картона с номерами частей. Стол говорил о человеке больше, чем сказал бы рапорт. Лесевицкий разбирал войну на бумагу с утра до вечера и, судя по лицу, делал это не первый месяц.

— Отдельный штурмовой. — Полковник нашёл нужную полоску картона не глядя. — Садитесь, капитан. Ведомости при вас?

Волков положил папку Аскинадзе на угол стола. Лесевицкий придвинул её, развязал тесёмку и стал читать — не проглядывать, а читать, ведя пальцем по графам, и это было первое, что Волков о нём отметил: штабной, который читает то, что подшивает, попадался не часто.

— Состав в порядке, — проговорил полковник, дочитав первый лист. — Вооружение у вас не в порядке. Не по вашей вине. Восемь пулемётов на батальон, своя батарея, гранатомёты эти ваши, каких я, признаться, и в глаза не видел. — Он поднял глаза. — В мирной росписи такой части нет. Ни строки.

— Знаю, господин полковник.

— Знаете. — Лесевицкий отложил лист и потёр переносицу. — Тогда вам ясно и остальное. Пересмотр идёт не здесь. Здесь мы только считаем: что у части есть, чего у части недостаёт, что у неё забрать в общий счёт. Во что вашу часть обратить или обращать ли вовсе — решают не в Харбине.

— В Петербурге.

— В военном министерстве. — Полковник сказал это ровно, как говорят о расписании поездов. — Росписи войск, штаты, во что свести опытные формирования — всё оттуда. Министр с лета новый, и порядки при нём заводятся новые; до отдельных батальонов руки дойдут не скоро. Так что вашу часть, капитан, я у вас сегодня перепишу, а судьбу её вам не назову. Никто вам её сегодня не назовёт.

Волков это принял. Он и ехал, зная, что увезёт обратно не решение, а лишь то, что у него и так было: батальон, собранный под войну, и войну, которая кончилась. Он смотрел, как Лесевицкий переносит цифры из папки Аскинадзе в свою ведомость, и думал не о батальоне даже, а о самой работе этого стола. Здесь, под рукой полковника, война обращалась в графы: рота равнялась числу, бой равнялся убыли, восемнадцать месяцев равнялись стопке листов в палец толщиной. Сотни таких стопок стояли вдоль стен, и каждая была чьей-то частью, чьим-то годом, сведённым к итогу. Машине не было дела до того, что одна и та же бумага у одного стола ляжет прочтённой насквозь, а у другого — подшитой, не читанной до середины. Стол бумага себе не выбирает; за неё выбирает чужая рука, и по руке решается, прочтут её или подошьют.

— Батарею вашу, — заметил между тем Лесевицкий, не поднимая головы, — в счёт возьмут наверное. Трёхдюймовки нужны везде. Пулемёты тоже. А вот людей, которых вы под эти пулемёты учили особым порядком, разочтут по старым полкам, и порядок ваш с ними не уедет. Порядок в ведомость не вписывается. В ведомость вписывается ствол.

Он сказал это без укора и без сочувствия, как человек, который много считал и знает цену тому, что считается легко. Волков промолчал. Он мог бы ответить полковнику, что порядок, который не уезжает с людьми, можно снять с людей заранее и положить на бумагу, и что одну такую бумагу он уже месяц как отослал — не в эту стопку, не в этот счёт, а стороной, в руки, которые её, быть может, прочтут. Но Аввакумов был не делом штаба тыла, и канал был не делом полковника Лесевицкого, и Волков сказал только:

— Ствол посчитать проще.

— Проще. — Лесевицкий впервые за разговор позволил себе подобие усмешки, короткой и невесёлой. — Оттого его и считают первым. А что у части осталось в голове от войны — то ни в какую графу не лезет. Этого с неё и не спрашивают.

— А когда решат, господин полковник? — спросил Волков. — Хотя бы примерно.

— Примерно — к весне. — Лесевицкий не поднял головы от ведомости. — Всю зиму министерство будет верстать новые штаты, а как сверстает — разошлёт. Тогда и узнаете, осталась ваша часть в росписи или разнесена по старым полкам. До той поры держите батальон, как держали: он покуда числится, и довольствие на него идёт. А там как рассудят.

Перепись заняла около часа. Полковник работал чисто, переспрашивал редко и по существу, и к концу часа батальон капитана Волкова лежал на его столе ещё одной ведомостью, помеченной картонной полоской. Война этой части была сведена к итогу и подшита. Лесевицкий завязал тесёмку на опустевшей папке Аскинадзе и подвинул её обратно через стол.

— Всё, капитан. Отчёт ваш принят. — Он на секунду задержал ладонь на стопке. — Восемнадцать месяцев. Я их у вас в полтора листа уложил. Не обижайтесь, это не про вашу часть, это про всякую. У меня тут война в ведомость всякий раз уходит короче, чем была.

Волков вышел из кирпичного строения в пятом часу, когда над путями уже синело. Эшелон под парами стоял на ближнем пути головой на север; вдоль состава шёл фонарщик, и в дальнем его конце кто-то протяжно, не зло, бранился по-китайски. Капитан застегнул шинель и постоял у выхода, привыкая к холоду. Дело, за которым его звали, было сделано, и сделано оно было ровно так, как Лесевицкий и обещал: батальон сосчитали, а судьбы не назвали. Оставалось второе дело, за которым он ехал, — то, которого штаб тыла не касался и о котором полковник за весь час не услышал ни единого слова.

Аввакумов держал контору в стороне от штабных кварталов, ближе к товарным складам, и контора эта по виду была чисто