Мукденский перелом - Арсений Громов

— Это второе, — проговорил Аввакумов, когда увидел, что капитан дочитал.

Он подвинул через конторку телеграфный бланк. Бумага была казённая, расчерченная, и поверх печатных клеток шла строка, переписанная с ленты рукой весовщика — крупно, чтобы не ошибиться:

«записка дошла прочтена легла с пометою к работе — Р.»

Волков прочёл строку один раз и второй. Считать тут было нечего: восемь слов да буква вместо подписи — как сам он на канале подписывался буквой. Он отослал в Петербург одиннадцать листов: Артур, Янтай, майскую гряду, штурмовые тройки, унтера вместо устава, артиллерию с закрытых, связь, вынос раненых под огнём, — восемнадцать месяцев работы батальона и цену майской гряды, выставленную числом. Кондратенко прибавил к этому три листа письма, писанного с роздыхом больной рукой. Ответ на всё это пришёл по проводу и уместился в восемь слов, из которых по делу были два: к работе.

Полковник Лесевицкий уложил его войну в полтора листа казённой ведомости. Петербург уложил ответ на неё в восемь слов телеграфной ленты. Бумага и вправду всегда выходит короче того, что в неё кладут, и Волков, сидя с бланком в руке, проверял себя — нет ли в нём обиды. Обиды не было. Обижаться было не на что: он отсылал записку, наперёд зная, что ответ придёт нескоро и будет не тот, какого записка стоила. Ответ пришёл скорее, чем он считал, и оказался ровно той малой меры, какую он и предполагал. Записка сделала то единственное, что записка может: её не отвергли, не потеряли и не отложили в холодный ход, куда кладут бумаги непроверяемые. Её прочли и дали ей место в работе. Для бумаги, которой никто не заказывал и которую один капитан собрал из чужой крови и своего знания, это было не «ничего», а начало; и начало стоило назвать своим именем.

— Проводом нынче ходит худо, — сказал Аввакумов, убирая в шкаф расчётную книгу. — Третьего дня прошло, а нынче я уж не поручусь. Дороги в России стали, и провод за дорогами вслед. — Он запер шкаф. — Письмо ваше последним обозом доехало. Телеграмма — едва ли не последней лентой. Дальше канал придётся ждать; когда отойдёт — не скажу.

Волков подумал было, что на ту сторону следовало бы отозваться — пусть двумя словами, что помета дошла и прочтена им самим. Но отзываться было нечем и некуда: канал стоял так же, как стояли дороги. Он убрал письмо и бланк во внутренний карман шинели, к сердцу. До семнадцатого октября оставалось шесть дней; он знал и это число, и ту бумагу, которой петербургская смута на сей раз кончится, и то, что за этой бумагой потянется длинным следом, — но числа здесь, в конторе у весов, не было, и он его не назвал. Названо было другое. На записку капитана Волкова в Петербурге легла помета в две буквы, и канал, по которому помета эта дошла, на глазах закрывался: стачка глушила дороги и провода, и то, что прошло, прошло впритык.

Он поблагодарил Аввакумова и вышел к складам. Холодало; над товарными путями стояли уже первые звёзды, и где-то за составами маневровый паровоз коротко, по-рабочему отозвался свистком. Война была закрыта полтора месяца, и закрыта накрепко — бумагой о мире, выпиской, чужой подписью. Работа закрыта не была. Работа лежала в Петербурге на чужом столе, и две буквы пометы не давали затвориться той двери, про которую писал Кондратенко. Щель была невелика. Но и в неширокую щель видно, что за дверью не глухая стена, а следующая комната, — и Волков, застёгивая шинель плотнее, понимал ясно, что разглядывать эту комнату, входить в неё и обживать её придётся уже не на минувшей войне и, может статься, не ему. Записку он отослал затем, чтобы её прочли. Её прочли. Дальше начиналось то, что одной запиской не делается и в один год не кончается. И оно уже началось.

Глава 20

МАНИФЕСТ

В Харбине рассветало без охоты, как делается всё, что должно было сделаться давно. Серый свет ложился на крыши товарных складов, на пути в три ряда, на тендеры и остывшие паровозные топки. Поездов на юг не было третий день.

— Канал стоит, провод стоит, рельсы стоят, — сказал коридорный, унося с подоконника пустой стакан. — А офицерам, ваше благородие, остаётся одно: пить чай и ждать, когда стоять перестанут.

Это было сказано без укора, как у нижнего чина говорится за работой, когда работа давно уже не нужна. Волков допил остывший чай и оделся. В номере было сухо, и оттого, что сухо, нехорошо: третий день без дороги превращал офицера в постояльца, а постояльца — в человека, которому нечего делать в чужом городе и слишком много времени, чтобы это заметить.

Он застегнул шинель, проверил перчатки, забрал письмо и бланк из-под подушки во внутренний карман. Письмо и бланк за три дня обмялись по сгибам так, как обминается всякая бумага, которую перечитывают молча. Перечитывал он их один раз — в первый вечер. Дальше носил, не открывая, и от этого они грели больше, чем грели бы развёрнутыми.

Стачка стояла полным телом. По путям ходили без надобности, в три-четыре человека, как ходят без работы — медленно, останавливаясь. У водокачки толпились железнодорожные служители: чёрные тужурки, серые лица, разговор без выкриков. Волков прошёл мимо, не задерживаясь. Дело его до толпы было ни на грош, дело толпы до него — тоже; на том они и разошлись друг другу не во вред.

Харбин в эти дни жил жизнью, которой у него прежде не было. Город разбух от северного потока эшелонов в сентябре, а в октябре остался с этим потоком, замершим на путях; огромная масса армии, уже снятой с войны и ещё не увезённой домой, лежала в Харбине, как лежит на пристани невыгруженный товар, — и беспокоилась тем особым беспокойством, которое заводится у людей, которым нечем заняться, кроме как ждать. Бумаги об увольнении подписывались, но довезти их домой телеграфом было нельзя; почта шла еле-еле, по случаю. Дорога, державшая войну, не держала мира.

Он шёл к госпиталю поверху, по той улице, где тротуар был дощатый и не дребезжал под казённым сапогом. На углу стояла парусиновая будка газетчика — пустая, с приколоченной к стенке прошлогодней афишей. Газет не привезли ни вчера, ни