Мукденский перелом - Арсений Громов

Снаружи стемнело. По дощатому тротуару капало с навесов — оттепель пошла после трёх дней мороза. Он шёл к гостинице и считал в уме: сколько листов прошло за этот год через его руки и сколько слов из этих листов осело в людях, не пройдя через сами листы. Получалось так, что слов оседало больше. Бумага доходила туда, куда не доходил поезд, — но слово опережало и бумагу; слово шло пешком, ничьим телеграфом не остановленное. К декабрю слово обогнало бы Манифест на любой дороге.

Он подумал об этом без горечи. Это было устройство мира, не вина мира.

В пятницу двадцать первого октября Волков вернулся к батальону.

Стачка чуть отпустила — на южные ветки пустили грузовой состав с зимним сукном и медикаментами; Волков прицепился к нему теплушкой при обозном офицере, ехал двое суток с пересадкой, последние двадцать вёрст до исходного шёл с возом по подмёрзшей колее, наравне с обозным ездовым, не садясь. Шинель пропахла лошадиным потом и керосином; в правом сапоге набралось снегу. На исходном его встретили вечером, в час, когда солнце садилось скоро и низко.

Аскинадзе доложил коротко и полно: батальон в строю, людей пятьсот шестьдесят семь, офицеров восемнадцать, болеющих простудой шесть, в журнале за две недели — три записи (привоз зимнего сукна, обход линии, доставка газеты), своих слов не прибавлено.

— Разрешите уточнить, — сказал Аскинадзе под конец. — Газету — расписаться или вернуть?

— Какую такую газету? — Волков задержался на нём взглядом.

— «Харбинский листок» от восемнадцатого, ваше благородие. С Манифестом полным. Доставлена девятнадцатого с почтовым обозом. Я расписался, но если положено — могу переписать на ваше имя.

— Не нужно. Расписка ваша.

Аскинадзе тронул фуражку, ушёл.

Огнев подошёл уже в темноте, у штабной палатки, тенью отделившись от ряда коновязей. Подошёл со стороны обоза, как всегда — не из-за палатки и не от плаца, а сбоку, по дуге, чтобы видеть лицо подходящему раньше, чем тот его. Руки за спиной, в левой — кисет; правую обозначил у козырька.

— С приездом, ваше благородие.

— Здравствуйте, Огнев. Что у вас?

— Сукно привезли, ваше благородие. Сапоги привезли третьего дня — половину; в остальной половине, говорят, до Рождества будем. Газета пришла. Газету читали.

— Где её читали?

— У кухонь, ваше благородие. Калачёв читал, по чину. Громов слушал, как все.

Это было сказано тем тоном, какой Огнев берёт, когда ему нужно сообщить факт и не нужно прибавлять к факту мнения. Волков отметил тон.

— И что вышло?

— Слушали, ваше благородие. Один говорит: «вот теперь по-другому». Другой говорит: «по-другому, да только не нам». Третий говорит: «нам и по-старому». Четвёртый ничего не говорит. Это нормальные четыре человека, ваше благородие; у нас в батальоне их полтысячи и ещё с лишним.

— А Громов сам? — Волков повёл головой в сторону казармы.

— Громов слушал, ваше благородие. Не говорил. Громов, я вам про него скажу: он теперь служит. Не за хорошо и не из-за плохо. Он, когда понял, что бумагой его не наказали, а работой определили, — стал работать. И сегодня тоже работал. Газету читали без него на кухнях; он в это время был в карауле, отстоял ровно.

Волков пошевелил плечом — старое ранение давало знать к перемене погоды.

— Прокламацию никто не приносил?

— Никто, ваше благородие. У нас полтора месяца газеты не было, и прокламации не было; теперь газета пришла, прокламации тоже нет. Будет, ваше благородие, — будет позже. Манифестов одни читают и идут, другие читают и стоят, третьи читают и пишут свою бумагу. Третьи бывают всякие.

Огнев помолчал. Потом сказал то, ради чего, видимо, и подошёл:

— Я по линии прошёл сегодня всю, ваше благородие. Свиридов работает. Кузнечный крепёж стоит. Народ ничего, не разбредается. Газета прошла, разговор прошёл; служба идёт. Война у нас, ваше благородие, кончилась, — а служба, как видите, и нет.

— Вижу, Огнев. Слышу вас.

— Это я к чему говорю. Вам у нас можно отдохнуть с дороги, ваше благородие. Без вас не разойдутся.

Это было сказано с той прямотой, какая разрешается человеку, который у тебя в правой руке восемнадцать месяцев. Волков кивнул. Огнев тронул фуражку, отступил в сторону обоза и ушёл, не прибавив.

В палатке было прибрано. На столе стоял остывший чайник, рядом — газета, сложенная вдвое. Аскинадзе оставил её под журналом — там же, где лежала тонкая папка без надписи. Папку Волков не доставал. Газету развернул.

Манифест был напечатан на первой полосе, в две колонки, под заголовком. Текст был короче, чем должен быть текст, после которого по двору отойдут одни в собрание, другие — в баррикаду. Волков прочёл его раз, сложил, отложил. Прочёл во второй раз, медленней. Шов между «слова, собраний, союзов» и «законодательною Думою» он отметил; шов был тот же, по которому пишут петербургские руки, когда хотят сказать сразу две вещи и не перейти границы ни одной из них. Записка его, лежащая теперь на чужом столе, была написана тоже по швам — он узнал руку, или, точнее, узнал устройство руки. В Петербурге сидят грамотные люди.

Он сел к столу и не сразу заметил, что давно сидит, не двигаясь. Стало холодно. Палатка не топилась с утра.

Тонкую папку он не достал. Десятой строки на личный лист не лёг — то, что объявлено сегодня, не его дело, а чужое; чужая помета на чужой бумаге, к личному листу отношения не имеющая. Девятая строка стояла на месте, без прироста, и стоять ей было пока довольно.

Война закрыта была накрепко — бумагой о мире, выпиской, чужой подписью под Портсмутом. Сегодня была закрыта ещё одна бумага — Манифестом; чем закрыта, на сколько закрыта, надолго ли закрыта, Волков не знал и не брался гадать. Он умел различать бумаги, после которых дело кончается, и бумаги, после которых дело только меняет форму. Сегодняшняя была из вторых.

Время впереди было время работы. Сукно довезти, сапоги вытребовать, людей провести через зиму, ответ на записку — если ответ пойдёт дальше пометы — встретить так, как встречают рабочее предложение, а не как принимают милость. Что станется со словом, разошедшимся вчера по двору, что станется с бумагой, которая придёт догонять это слово, — Волков не брался гадать; гадать наперёд он отучился ещё в апреле.

Он положил руку на сложенную газету, постоял так