Мукденский перелом - Арсений Громов

— Три из одиннадцати, — повторил Кондратенко. — И на эти три обещаний нет. Обсчёт может пройти, может выйти подкорректированным, может лечь в проект устава, который провалят через два года в большой комиссии. Я этих обещаний не даю и за столом ГАУ давать не могу. Но обсчёт идёт.

— Кто эту бумагу ведёт у вас?

— Полковник по особым поручениям при ГАУ. Имя называть не буду, и вы у меня его не услышите. Считаю долгом сказать, чтобы вы это понимали: у нас в Петербурге грамотные люди есть, и они вашу бумагу взяли в руки, не одобрив её и не отвергнув её, а только увидев, что в ней счётное и в ней проверяемое лежит рядом. То, что счётное, считают. То, что проверяемое, проверят. То, что ни то ни другое, лежит — и лежать ему, может, и долго.

— Я не ждал реформы, — сказал Волков. — Я знал, что записка может дойти и не дойти. Сегодня узнаю, что дошла. Большего не прошу.

— Большего не давайте просить и впредь, — сказал Кондратенко. — Кто записке просит реформы — тот её закрывает. Реформа — слово громкое; пока бумага громкая, у нас её не движут, а пишут на полях красные слова. Записка ваша подобрана была суше, чем могла быть. Это и дало ей ход. Не бунт, а служба. Так и впредь пишите.

— Так и впредь буду писать, ваше превосходительство.

Кондратенко отхлебнул чаю. Дыхание у него пошло короче — он подождал, выправил. Помолчал.

— Теперь о вашем батальоне, — сказал он. — С батальоном решение будет к весне, точнее — к мартовскому пересмотру у военного министра. У нас в ГАУ его ведут отдельно от прочих опытных частей — слишком из ряда. Восемь пулемётов, четыре трёхдюймовки, две горные, гранатомёты, своя сапёрная команда, своя конная связь. В мирной росписи такой строчки нет, под мирные штаты ваш батальон не идёт.

— Это я слышал в октябре. От Лесевицкого.

— И Лесевицкий слышал у нас, — сказал Кондратенко спокойно. — От него до нас, от нас до него — два конца одной нитки. Не пугайтесь. Вашу часть в обоз не спишут. Скорее — переведут в сводный экспериментальный батальон при ГАУ или при штабе одного из военных округов, опытного назначения, с правом учения и поверки нововведений. Назначат вам туда штатное место в комиссии, какое — не скажу, потому что не знаю. К Рождеству у нас по этому пункту бумаги ещё не будет. К Великому посту — должна быть.

— Понимаю всё, что сказано.

— И ещё одно. Лично вам — на словах, не на бумаге. Если решение пройдёт так, как мы хотим, вас могут вызвать в Петербург к весне. Не доклада ради, а для штатной работы при комиссии. Я этого не обещаю, но к этому готовьтесь. Если решение не пройдёт — батальон распустят по обычным частям, людей разберут, опыт пойдёт в общий учёт без подписи. Это худший случай. На худший случай тоже надо рассчитывать — но не сегодня, и я вижу, что вы и без меня рассчитываете.

— Рассчитываю и на это, ваше превосходительство.

Кондратенко поднялся, прошёл к окну, постоял. Окно выходило во двор; во дворе у поленницы стоял мальчишка-водовоз и поил из бочки лошадь. Кондратенко смотрел на это с минуту, не отвечая ни на что.

— Дмитрий Алексеевич.

— Слушаю, ваше превосходительство.

— Источника вашего я не знаю и спрашивать с весны не стану. Скажу одно. Зима будет тяжёлая. В Москве, может, и в Петербурге — что-то будет. Я слышу не от агентуры, а от собственного шурина, едущего из Москвы шестого — пишет, на улицах не как в октябре, а как ещё хуже октября, и хуже будет к декабрю. Не справка из будущего, а наблюдение из настоящего.

Волков слушал, не выпуская стакан. Декабрь стоял у него за плечом отдельной плотной тяжестью — число и место он знал, как знал старое ранение к перемене погоды, и удержать это знание в собственной голове, не вылив его наружу, было ему привычно. Он сдержал и сейчас.

— Учитываю это, ваше превосходительство.

— Не отвечаете, и хорошо, — сказал Кондратенко, отворачиваясь от окна. — Ваше дело — батальон и записка. Москва — не ваше дело. Если в декабре дорога опять станет — посидите в палатке, не суйтесь. Это совет, не приказ.

— Понимаю и совет приму к сведению.

Кондратенко вернулся в кресло. Достал из кармана халата платок, прокашлялся в платок один раз — коротко, без надсады, не показывая. Спрятал. Глаза у него остались ясные.

— Я в Харбине до Рождества, — сказал он. — После Рождества, если здоровье даст, я в Петербурге; не даст — здесь. Канал между нами теперь не через Аввакумова, а через присутствие штаба тыла, — там по делу пересмотра пишут открыто, фильтра нет. По линии записки пишите мне сюда напрямую, без обхода. Запечатанные пакеты я открываю сам.

— Слушаюсь, ваше превосходительство.

— И ещё. — Кондратенко помолчал, проверяя дыхание. — На вашу записку я обещаний не дал. На ваш батальон тоже. На ваше будущее — тем более. Если вы за этим час шли через Харбин — извините, без обещаний. Если за тем, чтобы узнать, что бумага ваша считается, — для этого вы шли не зря. Считается. Это и есть весь сегодняшний разговор.

— Этого довольно для сегодняшнего разговора.

— Хорошо. — Кондратенко отвёл взгляд в окно. — На сегодня мы с вами кончили.

Они помолчали. Чай в стаканах остыл — оба пили остывший, без претензии.

Анну Игнатьевну Волков передал у самой двери, поднимаясь с кресла. Сказал, что Ильина из госпиталя кланяется, без украшений. Кондратенко улыбнулся, не в полную улыбку — четвертью движения губ.

— Анна Игнатьевна, — повторил он. — Помню. Девятнадцатое декабря, временный лазарет при Заречной. Передайте ей: я тоже кланяюсь, и тоже без украшений. У нас с ней всегда было так.

— Передам ей дословно, ваше превосходительство.

— Идите. Я провожу до лестницы, до крыльца сам не пойду, — снег у меня в лёгкие тянет с третьего шага.

На улице к четырём часам стемнело почти до ночи. Фонарь у поленницы дрогнул и взялся жёлтым; пошёл косой снежок, не густой, но видный. Денщик стоял у крыльца с той же тряпицей, кивнул. Волков сошёл