Мукденский перелом - Арсений Громов

— Слыхать про неё чего, ваше благородие?

— Слыхать, Тихон Савельевич. Не вся записка говорит, но три раздела в ней — счёт.

Огнев чуть склонил голову. Не быстро.

— Ну, мать честная. Месяца два я в ней не верил, ваше благородие, — простите по-простому. У нас в полку при покойном Боярском — отписки уважали, а живой бумаги не помнят. Глянь же ты.

— Глядим, — сказал Волков. — Только глядеть будем, что Кондратенко скажет. Помету ставят одни люди, ход бумаге дают другие. Сегодня помету и ход держит один человек — это и весь крик.

Огнев тронул фуражку, отступил на шаг.

— На время батальон с Аскинадзе будет, ваше благородие.

— С Аскинадзе, — подтвердил Волков. — Линию держать как держат, шестого ряда не выдумывать.

— Я при нём, как сказывали. Свиридов работает, на пятом ряду спокоен.

— При нём, и хорошо.

— Возвращайтесь, ваше благородие. Народ держится, а с вами держится прямее.

Это было всё, что Огнев сказал, — и больше, чем он говорил обычно. Волков поднялся к обозному в передки.

К сумеркам обоз дотянулся до станции Цзяньчан, к ночи — до узловой. Поезд на Харбин шёл со вторым гудком от полуночи; Волков спал в углу теплушки, на подсунутом под голову вещевом мешке, в шинели нараспашку, спиной к печной железной стенке. Спал он крепко, без снов — той армейской неподвижной немотой, которую тело включает за пять часов до приезда, когда сделать в дороге всё равно ничего нельзя.

Харбин был не тот, что в октябре. Стачка отпустила числа двадцатого, поезда пошли вразнобой, но к началу ноября расписание собралось не парадным телом, а ходячим — поезда уходили с опозданием в час, в два, в полсуток, телеграф стучал почти ровно. Газеты из Петербурга и Москвы шли с одним днём заминки, не с тремя. Город стоял уже спокойно — не тем спокойствием, какое бывает после большой беды, а тем серым, осевшим, какое бывает после большого крика, когда крик ничего не разрушил, но и ничего не построил, а только успел остыть на снегу.

На улицах за неделю поверх дощатых тротуаров взялся первый снег, и снег в Харбине ложился иначе, чем под Кудяйцзы: сразу с пылью, грязью от подков, с пятнами угля у складов. У Волкова в правом сапоге дороги было больше, чем хотелось. До гостиницы он добрался к восьми утра. Номера не нашлось — та же гостиница, что в октябре, была переполнена не застрявшими у вокзала, а штабными, разъехавшимися от исходных по тылам; коридорный знал Волкова в лицо, развёл руками. Соседнюю гостиницу подыскали при содействии того же коридорного — комнатка во втором этаже, окно на двор, печка холодная, но чугунный таз с водой нагрели быстро.

Волков умылся, переоделся в свежий китель, постоял у окна.

Свидание у Кондратенко было назначено на четыре пополудни — так значилось в коротком письме, ниже сухой казённой бумаги. До четырёх было больше шести часов. Время следовало занять — но не пустыми хождениями.

Госпиталь стоял там же, у северной окраины. Часовой при входе сменился — кажется, не тот, что в октябре, но узнал Волкова по шинели и пропустил без вопроса. В коридоре пахло карболкой плотнее, чем месяц назад; в третьем шатре за корпусом топилась железная печка, заиндевелое стекло на окне ординаторской — продирано пальцем в одно круглое пятно.

Анна Игнатьевна сидела за тем же столом. Списков перед ней лежало больше, чем в октябре, — стопками, в порядке по числам. Манжета у неё была подвёрнута, пальцы в чернилах.

— А, господин капитан. Я думала, до Рождества вас не увидим.

— У меня дело в Харбине на одни сутки, — сказал Волков. — Зашёл справиться, чтобы по линии батальона у меня хвостов не было.

— По линии батальона у вас Бубенцов был, — сказала Анна Игнатьевна и провела карандашом по фамилии. — Бубенцов выписан второго ноября, отправлен с эвакуационным составом четвёртого. Поезд ваш в Лю-Хан-Чжэн дошёл шестого утром. Я сама подписывала.

— Спасибо, Анна Игнатьевна.

— У вас всё, господин капитан?

— У меня всё. У вас?

— У нас всё то же. Шесть пациентов сняли с поезда обратно — обморозились на узловой. Но это не по вашей линии. — Она впервые за разговор подняла глаза. — Я слышала, к нам в Харбин Кондратенко приехал.

— Слышали верно, Анна Игнатьевна. На квартире у Софьи Ефимовны, в Новогородной части.

— У вдовы артиллерийского капитана со «Стерегущего», — уточнила она и пометила что-то в листе. — У неё, должно быть, и оказался; больше во всём Харбине порядочной свободной комнаты не сыщешь.

— Скажите ему, если будет случай, что Анна Игнатьевна Ильина кланяется. В Артуре он у меня лежал двое суток после декабрьского — я тогда служила во временном при Заречной батарее. Не вспомнит, наверное. Но кланяюсь.

— Передам, Анна Игнатьевна.

— Без украшений, — добавила она ровно. — Просто кланяюсь, и довольно.

— Без украшений и передам.

Она отложила карандаш и развернула стул на пол-оборота.

— Господин капитан. У меня для вас тоже хвост. Не по линии Бубенцова. — Она помолчала. — Берсенева Наталья Дмитриевна в третьем шатре. Если у вас сегодня будет четверть часа — она там до двенадцати. После полудня едет с поездом в Куанчэндзы за сёстрами, отпущенными в отпуск.

Волков посмотрел на стенные ходики — было без четверти десять.

— У меня четверть часа есть.

— Тогда не стою на дороге.

В третьем шатре было теплее, чем в октябре: печку топили вторые сутки без перерыва, и брезент держал тепло слоем. Берсенева стояла у входа в шатёр с одной из сестёр, разворачивала ленту бинта по предплечью больного — нижнего чина, без сапог, в больничной рубашке. Шинелька поверх передника. Когда Волков вошёл, она бинт довела до петли, закрепила, отдала сестре остаток рулона, вытерла руки о тряпицу с пояса и подошла. Несколькими шагами.

— Не ждала вас сегодня.

— Я тоже не ждал. С полевой пришла бумага, велено быть.

— У кого назначено быть?

— У генерал-майора Кондратенко, на квартире.

Она посмотрела на него прямо. В зрачке стояло то самое чуть-чуть, которого она обычно не позволяла.

— Хорошо, — сказала она негромко. — То-то и хорошо. Это значит, ваша работа считается.

— Считается, — повторил Волков. — Слово точное.

— У меня поезд в