Мукденский перелом - Арсений Громов

До гостиницы было восемь минут, считая снег.

Он шёл медленно. Холода почти не чувствовал — за чаем и разговором тело успело прогреться, и теперь оно отдавало это тепло наружу, мерно, без потерь. Под левой ключицей ноты молчали; под правой стояло ровно. Старое ранение к перемене погоды на этой улице ничего не сказало — снег шёл прямой, без ветра, давление, должно быть, держалось.

У одного из перекрёстков он постоял минуту, не закуривая. На углу была закрытая аптека, в окне горел жёлтый огарок. Снег ложился ровно на доски тротуара и не таял.

Он понял это не за столом Кондратенко, а уже на улице: одну бумагу ведёт стол, другую — рука. У стола ход прямой и медленный. У руки — неровный, иногда мимо казённой линии, но к делу. Сегодня помета на его записке и ход его записки держались одной рукой — той самой, что в марте на полях схемы Янтайского узла приписала «исполнить разумно», и той самой, что в письме сорока трёх дней назад через Рашевского сообщила: легла куда следовало, имеет ход. Эта рука принадлежала человеку с короткой грудью, с пенсне на шёлковой нитке, с астмой к шестому десятку. Этим рука, в общем, и кончалась — других у его записки в Петербурге не было.

И это было довольно для сегодняшнего дня. Не победа, не реформа, не больший зазор: тот же узкий зазор, какой стоял с октября, но удерживаемый теперь не казённой пометой на чужом столе, а живой рукой над этой пометой. Поставить помету и удержать ход бумаги — работы разной долготы, и долгая лежит на Кондратенко, не на нём; на Кондратенко он мог рассчитывать ещё хотя бы до Рождества, и этого расчёта ему хватало.

Он пошёл дальше, и снег под подошвой пошёл с тем сухим скрипом, какой бывает у первой настоящей зимы.

В гостинице он переписал три раздела рабочей выписки начисто, своей рукой — без переноса пометы Кондратенко, которой полагалось остаться на её листе. Свой лист убрал в нагрудный карман, лист с пометами вернул в папку, папку положил под подушку. Поужинал хлебом и стаканом чая.

К десяти часам он лёг.

Завтра обратной дорогой — через узловую, на Цзяньчан, к обозу.

До Рождества оставалось семь недель.

Глава 22

ДЕКАБРЬСКАЯ ГАЗЕТА

Обоз пришёл в среду четырнадцатого декабря в начале десятого. Снег за две недели декабря лёг плотнее ноябрьского, не рыхлый, а уже прижатый: с дороги его не выдувало в стороны, и след от подков держался до вечера. Воздух стоял неподвижно. От теплушки, дошедшей до Цзяньчана раньше расписания, ещё тянуло нагретой железной стенкой и сапожной мазью обозных.

Аскинадзе принёс пакет к палатке к четверти одиннадцатого. Сверх ведомости и казённой почты — четыре газеты, перевязанные грубой бечёвкой.

— Газеты, ваше благородие. С позавчерашним сроком — одна, с третьеводнишним — две, и одна питерская. — Аскинадзе постоял у входа, переждал, пока Волков перевернёт первую полосу. — Огнев у обозной коновязи, уже там. — Через четверть часа подойду.

Аскинадзе тронул фуражку, ушёл к обозу.

Волков снял перчатку, развязал бечёвку. На верхней — «Харбинский листок» с числом двенадцатого декабря; ниже «Маньчжурский вестник», того же дня; ещё ниже двое петербургских с разрывом в сутки. Заголовки на всех четырёх первых полосах сами вставали в один ряд.

«Уличные беспорядки в Москве»; «Баррикады на Пресне»; «Войска в столице»; «Кровавые столкновения четвёртого дня».

В палатке было теплее на половину градуса, чем нужно: денщик подложил с утра лишний кусок угля. Волков сел к раскладному столику, развернул газету шире. Шрифт стоял по-зимнему густо: набирали в спешке, не выдерживая интервалов между строк.

Из «Харбинского» он прочёл первый столбец. Сообщения шли с пометами «по телеграфу», «по сведениям нашего корреспондента», «передано из официального источника»; каждый раз — кратко, без подробностей, с двумя-тремя цифрами арестованных и убитых, ни одной из которых нельзя было поверить наверняка. Имена улиц — Пресня, Грузины, Бронная, Каретный — стояли неровными перечнями. Дальше — короткий абзац о фабриках Прохорова, о трёх депо, о баррикадах из вывесок, опрокинутых конок, столбов с обмотанной поверх проволокой. О ходе боя — ни слова прямой оценки; о потерях с обеих сторон — одна общая фраза «значительны».

Из «Маньчжурского» — то же самое в чуть более сухой подаче. Из питерской — длинная передовая о необходимости твёрдости и нехватке войск в первые сутки.

На второй полосе питерской — отчёт о Семёновском полку: уход из казарм, погрузка в эшелон, описание было непрямое, через ссылку на «достоверные сведения». Цифр не было ни одной. На третьей полосе той же газеты, в самом низу, под объявлениями о страховании от пожара — короткое известие в три строки о том, что в Кишинёве беспорядки прекращены, в Тамбове прекращены, в Курске военное положение сохраняется. Связки между этими тремя строками и Москвой газета не делала.

Через минуту он отложил газеты, закрыл глаза.

Декабрь стоял за плечом — числа, улицы, фамилии полков, имена бараков на Пресне: в школьном учебнике они были коротким абзацем, в трёхтомнике начала шестидесятых — главой. Сейчас они лежали перед ним газетной строкой и ещё не кончились. Он удержал это в голове. Газеты держал в правой руке, бумажным углом к колену, не сдвигая ни на палец.

Когда он открыл глаза, перед ним стояла одна строчка из четвёртой газеты: «По имеющимся у нас сведениям, движение к концу не пришло».

Внутри палатки — тихий ход свечи в фонаре над столиком, скрип сапог денщика за брезентом. Снаружи, от обоза, — гулкий стук конского копыта по доске и негромкий разговор двух нижних чинов. Слов разобрать нельзя было.

Он сложил газеты в стопку, перевязал бечёвкой заново. Сверху — «Харбинский», вторым — питерская. Аскинадзе разнесёт по ротам в сегодняшнюю смену; ротные сами решат, чьим грамотным руки давать.

К стопке прилагалась короткая бумага. На грубом сером листе, без бланка штаба тыла, без печати, с одним подписным завитком в углу. Написано рукой денщика Кондратенко — Волков узнал по нажиму и по двум слогам слова «Капитану».

«Капитану Д. А. Волкову. Г. находится в Харбине, по присутствию штаба тыла, до субботы включительно. Просит зайти в субботу к двум пополудни. Без особой надобности — но с тем, чтобы не