Мукденский перелом - Арсений Громов

— Не прощайте, — сказал Волков. — Поезд важен. Если будет случай — телеграммой Аввакумов теперь работает.

— Я знаю. Я писала вам по этому каналу третьего дня. Письмо короткое: про эвакуацию, про Бубенцова, про то, что у нас опять не хватает рук. Без посторонних строк.

— До меня не дошло ещё, Наталья Дмитриевна.

— Дойдёт. Через два-три дня дойдёт.

Она помолчала, держа руки в чистой тряпице.

— Дмитрий Алексеевич.

Волков помнил два прежних раза, когда она назвала его так: в Лаояне после первого боя и в октябре, в коридоре у ординаторской. Третий пришёлся на этот шатёр. Сейчас она ничего его не задерживала.

— Я слушаю, Наталья Дмитриевна.

— Кондратенко в Харбине надолго?

— До Рождества, по его словам.

— Тогда у нас есть месяц. Не у вас и у меня — у работы. Я говорю про работу. Если вас будут переводить, скажите мне о том первой. Не как Наталье Дмитриевне. Как Берсеневой. Я с госпиталем по своей линии давно говорю, мне в Россию назначение к весне делают, и мне важно понимать, в каком виде.

— Скажу первой, Наталья Дмитриевна.

— Раньше казённой бумаги?

— Раньше казённой. Это меньшее, что я могу обещать.

Она кивнула, коротким одним движением — тем самым, каким октябрь закрывала.

— Не задерживаю вас.

— А я и не уходил, Наталья Дмитриевна, — сказал Волков. — Иду.

На крыльце он простоял минуту, не закуривая. Утренний свет шёл с восточной части города низким углом, серым, без блеска. Он сошёл со ступеней и пошёл в обход госпитального двора к северным казармам — там был квартирный квартал, и квартира Кондратенко была от госпиталя ближе, чем от вокзала, в восьми минутах ходу.

Дом стоял в третьей линии Новогородной части — двухэтажный, кирпичный, с угла обшитый досками для тепла. На крыльце стоял денщик в шинели поверх кителя, пожилой нижний чин, которого Кондратенко, по всему, привёз ещё из Артура — Волков узнал его по осенней пилотке, видел в марте в Мукдене.

— Их высокоблагородие ждут, — сказал денщик, кивнул на дверь и понёс в дом тряпку, не задерживая.

Лестница на второй этаж скрипела. В коридоре пахло хвойным маслом — Софья Ефимовна жгла на ночь, как жгли в Артуре, для астматиков. Кабинет был справа.

Кондратенко сидел не за столом, а в кресле у окна, с раскрытой папкой на коленях. На столе — медный чайник, два стакана в простых подстаканниках, сахарница без щипцов; на лотке пенсне со сломанной дужкой, перевязанной шёлковой ниткой. На стене карта Маньчжурии с мелкими красными пометами. У стены — два деревянных ящика с бумагами, на крышках: «при ГАУ, опытные», «при ГАУ, пехота, унт.».

Кондратенко был тот же и не тот. Тот — по сухой собранности лица, по короткому повороту головы. Не тот — по дыханию: грудь шла короткими долями, не одной. Лицо у него было серое — не от усталости одного дня, а тем особым серым, какое к лицу пристёгивает астма к шестому десятку.

— Капитан Волков. Рад, что застали.

— Ваше превосходительство, по бумаге явился.

— Сядьте. Чай не остыл, налью сам, а вы свои бумаги положите вон туда, на край. — Кондратенко короткой ладонью указал на свободный угол стола. — Казённую — отдельно, она пойдёт через присутствие. Что вы привезли свежего на эту неделю — отдельно. Если ничего свежего — так и скажите, не выдумывайте.

— Свежего за неделю — лист по гранатомётам, ваше превосходительство, — сказал Волков, выкладывая папку. — Цифры на сейчас. Расход в учениях с июля.

— Хорошо. Прочту вечером, не сегодня.

Кондратенко налил оба стакана сам, неторопливо. Чай был крепкий, простой, без лимона. Сахар Волков взял один кусок, Кондратенко — ни одного.

— Ну, — сказал Кондратенко. — К делу.

Он замолчал на полсекунды — лишних слов перед делом он не любил с самого первого их разговора в марте.

— Ваша записка в Петербурге не лежит. Она ходит. Это разные вещи.

— Я понимаю разницу, ваше превосходительство.

— А я начну с того, чего вы понять не могли, не побывав в кабинетах. Помета «к работе» — это два слова. Обещания в них нет. Помета означает только то, что бумагу взяли с одного стола и перенесли на другой. С верхнего — на нижний. С круглого — на длинный. Без этой пометы бумага лежит в архиве три года и сдаётся в общий разбор; с пометой — бумагу читает один человек, пишет на полях, и через полгода она кладётся в годовую сводку. Без неё она в годовую сводку не попадает. Вот ход бумаги.

— Это вы написали мне в письме на одной строке. Я понял.

— Понимать одной строкой и понимать видя своими глазами — разные степени. Я хочу, чтобы вы видели. Поэтому я и сижу в Харбине, а не в Петербурге: дело пересмотра велось бы и без меня, но без меня вашу записку положили бы на длинный стол и забыли на год — а на этот год у нас нет. Не у вас и у меня — у того, кто будет служить в девятьсот двенадцатом.

Кондратенко взял с подоконника лист — машинописный, в третьей трети правленый чёрным карандашом, с приколотой к углу запиской.

— Это рабочая выписка. Не копия. Копию я вам отдать не могу — копия в ГАУ. А рабочую выписку, с моими пометами, отдам, потому что она моя, и право на неё у меня есть.

Он передал лист через стол. Волков принял двумя пальцами.

В выписке стояло три раздела. В первом разделе — пехотная тройка: краткая формулировка, цифры по соотношению старший—стрелок—подносчик, пометка «в обсчёт, сравнительно с французским ротным звеном». Во втором — унтер-офицерский вопрос: ссылка на докладную записку военного министра по тому же сюжету («исследование начато ранее, представленное согласуется в шести пунктах из девяти»). В третьем — артиллерия с закрытых позиций: помета «в обсчёт, в связь с предполагаемым новым уставом полевой артиллерии, срок 1907—1908».

Под тремя разделами стояла четвёртая графа, без названия, с одной строкой и пометой Кондратенко на полях: «остальное лежит, к делу пересмотра выпуска девятьсот шестого года отношения не имеет; в общий учёт принято».

Волков перечитал лист.

—