Мукденский перелом - Арсений Громов

Подпись — короткий росчерк, не Кондратенко самого.

Волков сложил бумагу в нагрудный карман к рабочей выписке. К двум пополудни субботы — три дня; от исходного до Харбина с обозом и теплушкой — сутки в худший день. Время сходилось плотно.

Он вышел из палатки.

* * *

Снаружи стояло тихое серое раннее утро. Воздух не пах, как иногда в декабре, ни сосной, ни тающим железом — пах только конским потом от коновязи и углём от обозной печи. На пятом ряду проволоки, у западного крыла, Свиридов проверял крепёж; Волков по фуражке узнал его. На дальнем краю — двое нижних чинов с лопатами, на возвышении у второго полевого помещения. У обозной коновязи Огнев стоял один, у крайнего столба, в полушубке.

— Здравия желаю, ваше благородие. С обозом сегодня — газеты. — Пришли.

Огнев чуть склонил голову, не быстро, поправил ус, молча подождал.

— Что в них? — То же, что было в октябре. Только в Москве, и не на улицах — в домах. У Пресни — баррикады. Стрельба четвёртого дня. — А войска чьи? — Войска есть.

Огнев не переспросил, кто. Это была одна из его старых привычек: спрашивать только то, на что ответят коротко. Из остального он сам себе складывал картину — и редко её ошибался.

— Дойдёт до нас?

Волков повёл глазами по линии обоза, где гусеничная колея от санных полозьев шла серой бороздой по снегу.

— До нас — нет. У нас другая дорога. — У них тоже своя. — У них своя, да. У них кончится — у нас останется.

Огнев молча принял эту мерку. Через минуту спросил иначе:

— В Харбин едете? — Еду к субботе. По делу пересмотра. — По делу его? — По делу его.

Имени Волков не назвал. По линии открытого канала называть не полагалось, а в разговоре у обозной коновязи — тем более.

— На сколько отъезжать? — На двое суток, Аскинадзе остаётся старшим. — А по Свиридову? — На пятом ряду спокоен. — Холодов больших не обещают? — Пока не обещают.

Огнев кивнул один раз. Постоял ещё минуту, разглядывая снег у себя под сапогом. У него снег держался на голенище неровной коркой — в передки он по утрам уже не лазил, в обоз не ходил, и снег к нему садился сам.

— Газеты — обозному вечером? — Сейчас, к ротам. — Лучше к вечеру, ваше благородие. Утром у людей работа, газету в карман сунут, не дочитают. К вечеру — у печки, по часу на лист. Так лучше дойдёт. — Делай по своему. — Слушаюсь, ваше благородие.

Огнев тронул фуражку. Снег с его шапки соскользнул на воротник, он не стал его сдвигать.

Волков ещё постоял у коновязи. Газета у него в правой руке держалась бумажным углом к перчатке. Под левой ключицей стояли восемь нот в прежнем своём холоде; никакая не двинулась. Под правой ничего не отзывалось. Старое плечо к серому декабрьскому небу не сказало ничего: давление держалось, ветра не было.

То, что в газете успело остыть, в Москве ещё горело. От него на этой бумаге не было ни одного карандашного следа, и не должно было быть.

— Огнев, ещё одно. Если из штаба тыла придёт ещё что — пусть Аскинадзе придержит у себя до моего возвращения. Без меня в Харбин не отсылать. — Понял, ваше благородие. — И на проволоке шестого ряда не выдумывать. — Не выдумаем. — Огнев тронул фуражку снова. — Сапоги — обещали к Рождеству. Если до пятницы прибудут, без вас раздать? — Раздать по спискам Калачёва. Замечания — мне, по возвращении. — Так и сделаем.

Волков пошёл к палатке. От коновязи до палатки — двадцать шагов; на одиннадцатом он услышал, как от обоза двинулся первый передок, и колёса со скрипом приняли промёрзшую дорогу. На пятнадцатом — что Свиридов на западном крыле уже простукивает второй кол. Линия стояла как стояла; зима её не изменила.

В палатке Аскинадзе ждал с ведомостью по штатной росписи на двое суток отсутствия командира. Расписался Волков в двух местах: за пакет от Кондратенко (с резолюцией «к субботе, лично») и за сопроводительный лист к обозу, который к утру четверга должен был выйти на станцию.

— Калачёв — по сапогам, — сказал Волков. — Свиридов — по проволоке. Если кто скажет о шестом ряду — не записывать, в журнал не заносить. — Не запишу, — сказал Аскинадзе. — Газеты в роты — по приказанию Огнева, к вечеру. — Так и есть. — Разрешите уточнить. — Аскинадзе чуть склонил голову. — Если телеграмма из Харбина придёт раньше пятницы — отвечать? — Если по службе — отвечать обычным порядком. Если по линии записки — задержать до меня. — Принял к сведению.

Аскинадзе ушёл к обозу. Волков сел к столику, посмотрел на стопку газет. Перевернул одну, развязал верхнюю тесьму, выдернул из «Харбинского» сложенный пополам лист — четвёртую страницу, где между объявлениями о найме приказчика и продажей лошади помещалось известие о приходе нового парохода в Дальний. Лист сложил, сунул в нагрудный карман к рабочей выписке. Это не для дела; это для будущей записи в палатке вечером — мерка дня по обороту газеты.

В оставшийся утренний час он успел просмотреть журнал нарядов на четверг и пятницу, расписаться у Калачёва за две жестяные кружки масла из обозной выдачи, отдать Свиридову через денщика короткое распоряжение о связи кольев на западном крыле проволоки (стянуть третьим оборотом, не вторым), выпить второй стакан чая и переобуться в дорожные сапоги. Куртки тёплой второй пары у него не было; шинель к выходу прогрел над печкой, держа её рукавом против огня минуту, не больше. Денщик уложил в холщовую сумку буханку хлеба, кусок сала в чистой бумаге, заварки на два чайника и сахар грубым колотым в жестяной коробке. Сапоги мазал тонко — на двое суток теплушки и обозного двора, не больше.

Свеча в фонаре стояла прямо. Денщик за брезентом простучал по сапогу — снимал лёд, готовил их к выходу.

* * *

В Харбин Волков прибыл в пятницу шестнадцатого декабря к восьми вечера. Гостиничный коридорный был тот же, узнал по шинели, развёл ту же руку: прежняя гостиница опять переполнена штабами. В соседней безымянной — тот же номер во втором этаже, чугунный таз с водой, окно во двор. Поленница за окном за месяц