Мукденский перелом - Арсений Громов

Чай был горяч. Кондратенко свой стакан не трогал — ждал, пока остынет, и грел о него ладони. На карте перед ним красные пометы лежали гуще всего там, где зимой никто уже не воевал: вдоль дорог, у станций, у госпитальных пунктов. Волков смотрел на них и держал стакан за край подстаканника, не за горячий бок.

— О чём задумались, капитан? — спросил Кондратенко.

— О том, что войну держать было проще, — сказал Волков. — У неё была ручка. Плохая, горячая, но ручка. За неё хоть и обжигаясь, а брались.

— А теперь? — Кондратенко грел ладони о горячий бок стакана.

— А теперь ручки нет, а горячее осталось. Несём через тряпку.

Кондратенко смотрел на него поверх стакана, и в этом взгляде впервые за разговор было не рабочее внимание, а что-то старше его — то ли согласие, то ли узнавание.

— Запомните это, Дмитрий Алексеевич, — сказал он наконец. — И в Петербурге, когда дойдёте, новой ручки им не ищите: не дадут. А тряпку найдёте сами.

Внизу хлопнула дверь — кто-то пришёл с улицы, и Софья Ефимовна вполголоса заговорила в сенях. Кондратенко выпрямился в кресле, насколько мог, и протянул руку:

— Идите. У меня к четырём человек от штаба тыла. По делу, которое вас уже не касается. — Рука была сухая и крепче, чем можно было ждать от такой груди. — Перед отъездом я к вам на исходный не приеду, не успею. Так что прощаемся здесь.

— До Петербурга, Роман Исидорович.

— До Петербурга, если доживём оба. А я намерен дожить хотя бы до марта: мне любопытно, чем кончится с вашим батальоном.

Волков спустился по скрипучей лестнице, считая ступени в обратную сторону. В сенях разминулся с поручиком из штаба тыла — тот козырнул, Волков ответил. На улице снег лежал тонко, схваченный к полудню лёгким настом, и поленницы во дворах стояли высокие, ровные, с белыми шапками: Харбин запасался на зиму, как запасается город, которому больше некуда спешить.

Поезда с харбинского узла нынче шли почти все на запад. На восток везли почту да редкий груз, а людей — людей тянуло домой, в Россию, прочь от дороги, которая четыре года тянула их в обратную сторону. Волков шёл к гостинице мимо вокзальных пакгаузов и слышал, как на путях работает маневровый, сцепляя состав. Состав стоял головой на запад.

К Рождеству на исходный пришла вторая половина зимнего сукна — сапоги, обещанные ещё в ноябре. Калачёв принял их по спискам в Сочельник, и к утренней службе двадцать пятого декабря добрая треть батальона стояла в новой обувке, переминаясь с непривычки, как переминается строй, которому впервые за зиму тепло ногам.

Службу отстояли у обозного навеса, где поп из ближнего полка отслужил коротко и по-походному, без долгих ектений, — мороз был не лютый, но и не для проповедей. После службы Волков обошёл роты, как обходил всякое утро, и к полудню вернулся в штабную палатку, где Огнев уже наладил стол.

Стол был тот, что всегда: дощатый, застеленный чистой холстиной поверх карты, которую на праздник убрали в чехол. В середине стоял кофейник — жестяной, без ручки, обваренный временем до белёсых разводов. Огнев держал его за горячий бок тряпицей, наклоняя над кружками, и разливал не кофе, которого на исходном отродясь не водилось, а крепкий взвар на сушёных ягодах и каком-то корне, добытом у китайцев-обозников.

— Ну, мать честная, — сказал Огнев, ставя кофейник на холстину. — С праздником, ваше благородие. Дожили до тепла, никого за зиму пока не схоронили — уже немало.

— С праздником, Тихон Савельевич.

Ржевский сидел по правую руку, потирая переносицу пальцем, — у него к холодам всегда ныло между бровями. Перед ним на холстине стояла серебряная рюмка без узора, дядина, которую он возил с собой от самого Лаояна и из которой в году пил раза три, не чаще. Сегодня был такой случай. Дебогорий-Мокриевич устроился напротив, прямой, как на разводе, и губы держал сжато — он и за столом не умел сидеть иначе, чем в строю. Аскинадзе примостился с краю, ближе к выходу, словно готовый сорваться по первому слову; шрам на его правой щеке, похожий на спящую запятую, сегодня лежал спокойно.

— Артиллерия наливает, — объявил Ржевский, доставая из-под шинели плоскую фляжку. — По половине рюмки, господа, не более. Половина этого в уставе не значится, а целая — уже непорядок.

Он разлил — себе в серебряную, остальным в кружки поверх взвара. Дебогорий принял свою без слова и держал, дожидаясь. Огнев расправил ус пальцем, отчего лицо его на миг сделалось торжественным сверх обыкновенного.

— За кого первая? — спросил он, хотя знал, за кого. На исходном за столом первую всегда поднимали за одно и то же, и спрашивал он по обряду, чтобы кто-нибудь ответил вслух.

— За тех, кого нет, — сказал Волков.

За столом помолчали. У Волкова под левой ключицей восемь нот лежали в прежнем своём холоде, и он не стал перебирать их по именам, как не перебирают чёток в чужом доме; но две из них — Прохоров и подносчик Тимошкин, Семён, — отозвались сами, без перебора, как отзывается на голос знакомая струна. Ржевский выпил молча. Дебогорий пригубил и поставил кружку, не дотянув до дна, — оставил на донце, по старому правилу, ту малость, что не допивают за помин. Аскинадзе перекрестился прежде, чем выпить, мелко и быстро.

— Теперь за живых, — сказал Огнев, и голос у него стал прежний, плотный. — За батальон, чтоб его в марте не разнесли по чужим ротам, как тёлку по дворам. Я в этом деле не молюсь, ваше благородие, я знаю: разнесут — людей жалко будет до того, что и говорить нечего. А не разнесут — так мы хоть кому-нибудь покажем, что не зря зиму на проволоке мёрзли.

Волков выпил за это, не прибавляя своих слов. Прибавить было нечего: ни в марте, ни прежде он не мог дать Огневу того, чего тот хотел, — твёрдого ответа. У него самого его не было. В Харбине ему сказали «вероятно» и «худшее»; везти эти два слова через весь обоз до Рождества, чтобы выложить на стол к рюмке, он не стал. Праздник — не место для «вероятно».

— Ваше благородие, разрешите уточнить, — подал голос Аскинадзе с края. — Я к чему.