Мукденский перелом - Арсений Громов

ниткой, лежало на лотке поверх стопки бумаг. Два деревянных ящика стояли у стены, как стояли месяц назад, и надписи на них Волков прочитал, не наклоняясь: «при ГАУ, опытные» и «при ГАУ, пехота, унт.».

Кондратенко поднялся из кресла у окна не сразу. Дышал он короче, чем в ноябре, и руку подал, не выпрямляясь до конца.

— Садитесь, капитан, и без рапорта. Я вас не для доклада звал.

— Слушаюсь, — Волков сел к столу, не снимая шинели.

Генерал опустился обратно, помолчал, переводя дыхание, и в этой паузе слышно было, как у него в груди что-то ходит на вдохе с тихим присвистом. Он переждал, не извиняясь за это, как не извиняются за погоду.

— Лист ваш по гранатомётам я прочёл. Четыре штуки, мастеровых двое, боезапас к сотне с лишним, расход с июля сорок один. — Кондратенко тронул пенсне на лотке, но надевать не стал. — Цифра честная, её и переписывать не пришлось. В обсчёт она не пойдёт — четыре гранатомёта на батальон в общей росписи не значатся, — но в графу опытного назначения я её положил. Там, где считают не штат, а пробу.

— Я для пробы их и заводил.

— Знаю, — он кашлянул в кулак, коротко. — Теперь по записке, чтобы вы не гадали и не ждали лишнего. Из одиннадцати разделов в работе по-прежнему три: тройка, унтер-офицерский вопрос, артиллерия с закрытых. С ноября ничего не прибавилось и ничего не убыло. Остальные восемь лежат, как лежали. В общий учёт приняты — не потеряны, не выброшены. Лежат.

Волков ничего не ответил. Месяц назад он услышал бы в этих словах больше, чем сейчас. Сейчас он слышал ровно то, что было сказано: бумага не двинулась, и тот, кто её ведёт, говорит об этом честно, не подменяя честность утешением.

За окном во дворе скрипел колодезный ворот — мальчишка-водовоз тянул бадью. Поленница под окном подросла с ноября ещё на ряд.

— Теперь о вас, — сказал Кондратенко. — Решение по батальону к мартовскому пересмотру. Раньше не будет, как бы кто ни торопил, — у военного министра своя очередь бумаг, и в ней ваш батальон стоит не первым. Вероятное — сводный опытный, при управлении или при округе, с правом учения. Худшее — распустят, людей разберут. Я вам это в ноябре говорил, повторяю не для того, чтобы напугать, а чтобы вы к марту не строили на одном вероятном.

— Я и не строю, — Волков отвёл глаза от карты. — На одном вероятном строят те, кому больше не на чем. У меня пока есть на чём.

— Вижу, — генерал перевёл дыхание. — И второе, о чём в ноябре сказал на словах. Если решение пройдёт так, как мы его ведём, вас вызовут в Петербург к весне. Не докладом — на штатную работу при комиссии. Тогда я говорил: не обещаю, готовьтесь. Сегодня скажу твёрже: готовьтесь всерьёз. Бумаги ещё нет, и до Великого поста не будет. Но если придёт — придёт не приглашением, а предписанием, и собираться вам надо будет в три дня, не в три недели.

— Что мне готовить? — спросил Волков.

— Не доклад, — Кондратенко тронул карандашом стопку у локтя. — Доклад вам там напишут и без вас, грамотнее вашего. От вас нужно другое: чтобы вы держали в голове батальон не цифрой, а в лицах. Сколько человек тройку понимают не по уставу, а нутром; кто из унтеров годен учить, а кто только взыскивать; что у вас в учении вышло против ожидания, и хорошее, и дурное. Этого ни в одной выписке нет, и переписать с бумаги нельзя. Это вы привезёте в голове или не привезёте вовсе. Соберите это к посту. Не на бумаге — в себе. На бумаге вам после в Петербурге помогут.

— Соберу, к посту привезу в голове.

Это было распоряжение, хотя по форме походило на совет. Волков давно научился различать у Кондратенко одно от другого: совет тот давал длиннее и мягче, а распоряжение — вот так, коротко, без «прошу» и без «извольте», между двумя глотками остывающего чая.

Волков перевёл глаза с карты на лицо Кондратенко. Старик был серый, как бывают серы люди, у которых болезнь стала фоном, а не событием; но глаза держались ясно, и в них не было ни жалости к себе, ни той особой стариковской торжественности, какая прилипает к умирающим, когда они начинают любоваться собственным уходом.

— А вы? — спросил Волков.

— Я на запад раньше вас, после Рождества, — Кондратенко обронил это просто, как сообщают расписание. — Здесь дело пересмотра я довёл до того, что оно дальше пойдёт и без меня. Сидеть в Харбине до весны мне нельзя: то, ради чего вашу записку взяли в руки, решается там, а не тут. В Харбине решают, доедет ли уголь до станции. В Петербурге — будет ли через семь лет кому этот уголь жечь.

Это было близко к тому, что он сказал в ноябре, и Волков узнал ход мысли, не узнавая слов. Эти семь лет Кондратенко называл не как пророк, а как интендант, считающий запас вперёд: столько-то на зиму, столько-то на войну, которой ещё нет. Волков знал про эти семь лет больше, чем мог положить на стол, и удержал это в себе, как держал уже не первый месяц, — не потому, что боялся, а потому, что выкладывать было некуда и незачем.

Софья Ефимовна внесла чай — два стакана, заварен крепко, по-домашнему, и к ним блюдце с колотым сахаром. Поставила, не задерживаясь, и у дверей обернулась к Кондратенко:

— Роман Исидорович, настойку вечером. Не забудьте сами, я напомнить могу не успеть.

— Помню, Софья Ефимовна.

Когда она вышла, Кондратенко проводил её глазами до притворённой двери и сказал тише, уже не по делу:

— Хвойным маслом она и в Артуре пахла, в лазарете. Я тогда думал, что доживаю последние недели, а вышло — она меня перепахала. Анна Игнатьевна у вас в госпитале — её рук работа, кстати, не моя.

— Анна Игнатьевна про вас тоже не молчит, — сказал Волков. — Поклон передать не велела. Сказала, вы сами зайдёте.

— Зайду, — генерал усмехнулся углом рта, и от этого его серое лицо на миг стало живее. — Через настойку. У этих двух женщин всё одно через настойку сходится, и мне в их аптеку лезть не