Мукденский перелом - Арсений Громов

Они отошли к дальнему углу шатра, где у печки стоял табурет и табуретка пониже. Берсенева не села. Волков тоже остался стоять.

— Двадцать восьмое декабря, — сказала она. — Поезд по расписанию выходит из Харбина в восемь утра. До Иркутска четверо суток, дальше Санкт-Петербург. По линии Красного Креста, Крестовоздвиженская община, старшая сестра женского хирургического. Я об этом просила полгода назад, я знала, что пойдёт раньше или позже к Рождеству или к весне — теперь оказалось раньше. — На сколько раньше? — На два с половиной месяца. — Она недолго помолчала. — Мне предложили вакансию старшей сестры в женском хирургическом отделении. С последнего четверга была телеграмма; в среду пришла бумага. Я не отказалась. — Не за тем шли, чтоб отказаться. — Не за тем.

Печка щёлкнула в углу. На крайней койке нижний чин перевернул газетный лист — тот же, что Волков сегодня вёз с обоза. Цифры о Москве в шатре стояли тише, чем в ординаторской. Здесь о Москве вслух пока никто не говорил.

— У нас вчера двое из госпитальной кухни оказались с московскими родственниками, — сказала Берсенева. — Один из них с утра подошёл к Анне Игнатьевне с просьбой телеграмму отправить. Анна Игнатьевна сказала, что телеграммы по частной линии не отправит, но сама пошлёт через своих, без оплаты. Я к этому не подходила. Если меня спросят на дороге в Петербург — буду отвечать по тому же, что в газете, и не более. — И не менее. — И не менее.

— Я хотела, чтобы вы узнали не из чужих рук, — сказала Берсенева. — У меня не получилось. Анна Игнатьевна меня обогнала на полчаса. — В её голосе не было ни сожаления, ни лишней доли — ровная мерка, как у обычной её сменной записи в журнале. — Я бы не сказал, что счёт не велик. — Тогда счёт велик. — Она впервые в этом разговоре глянула прямо. — Что вы хотели бы сказать на этот счёт?

Волков подумал секунду, не дольше.

— Я хотел бы знать, увижу ли вас до двадцать восьмого. — Увидите ещё раз. Не каждый день. Может быть, ещё раз, может быть, два. Дни здесь идут по работе, не по нашим намерениям. Если приедете в Харбин по делу пересмотра до двадцать восьмого — здесь я для вас всегда найдусь. Если не приедете — двадцать седьмого я буду до вечера в этом коридоре, потом на вокзале с поездом в восемь утра. — Приеду. — Тогда там и увидитесь.

Она вынула из нагрудного кармана шинельки сложенный вчетверо листок, посмотрела на него и спрятала обратно. Это была её бумага — Волков понял по краю, по плотности, по тому, что у Анны Игнатьевны в ординаторской лежал второй экземпляр, перевёрнутый адресом вниз.

— В Петербурге у вас есть кто? — спросила она, не глядя. — Дальний родственник по матери, в Гавани, и тот один. — У меня сёстра в Нижнем, муж её — врач. До Рождества я к ним не загляну, на Рождество они приедут на службу к Знамению, потом я уеду в Петербург с курьерским. У сестры я буду весной, не раньше. — Адрес дайте по почте, через Аввакумова. — Дам по общему каналу, без особой надобности. Аввакумов как канал слабее с октября; вы и сами знаете. — Я это знаю.

Она помолчала, провела ладонью по тряпице на поясе, отняла руку.

— Что вы хотели спросить ещё? — Сегодня ничего больше. — Это и к лучшему.

Берсенева подождала минуту. Сказала, спокойнее обычного:

— Я не хочу, чтобы наша вторая встреча получилась короче этой. Поэтому сегодня — пусть будет это. — Пусть. — До Кондратенко вам остался час с четвертью. Идите, успеете дойти.

Она отошла к второй койке справа, где уже ждала сестра с новым тазом, и не оглянулась. У дальнего проёма брезент шевельнулся, впуская в шатёр кусок наружного серого света, и Волков вышел.

В коридоре пахло карболкой и сухой древесиной; у дальней двери стучали по жести. Сестра прошла навстречу с пустыми бутылками, прижавшись плечом к стене, чтоб пропустить.

В ординаторской Анна Игнатьевна не подняла головы.

— До вечера, господин капитан, — сказала она. В её голосе стояло то же сухое деловое, что и в её бумагах.

На улице снег за полтора часа лёг тонкой пыльцой по доскам тротуара. Воздух к полудню чуть потеплел, давление держалось, ветра по-прежнему не было. Старое плечо к этой улице ничего не сказало. На углу у часовой будки стояли двое санитаров с пустыми носилками, оба курили, не глядя друг на друга; за ними, в открытой створке ворот, виден был задний двор корпуса с поленницей в три ряда и снежной шапкой на верхнем полене, ровной по всей длине.

То, что в декабрьской газете успело остыть, в Москве ещё горело. Здесь, в Харбине, снег ложился ровно, как ложился и третьего дня, и неделю назад. Поезд её уходил через двенадцать суток. В этой бумаге его руки не было.

До Кондратенко оставалось час с четвертью.

Глава 23

КОФЕЙНИК

Лестница на второй этаж скрипела на третьей и седьмой ступени. Волков запомнил это ещё в ноябре и теперь, поднимаясь, ловил себя на том, что считает ступени, как считал бы посты. Дверь наверху была приотворена на ладонь. От коридора тянуло хвойным маслом — Софья Ефимовна жгла его на ночь, как жгла в Артуре, и за месяц привычки не переменила.

Она встретила его у лестницы — невысокая, в тёмном платье с глухим воротом, с тем спокойствием в лице, какое бывает у женщин, схоронивших мужа давно и научившихся жить дальше без громких слов.

— Капитан Волков? Роман Исидорович вас с двух пополудни ждёт. Проходите, я чаю принесу.

— Не беспокойтесь, — Волков снял фуражку.

— Это не беспокойство. Это порядок дома.

Она сказала это без улыбки, но и без сухости, и Волков понял, что спорить не о чем. В кабинете справа от лестницы было натоплено гуще, чем в коридоре. Тот же стол с картой Маньчжурии в мелких красных пометах, тот же медный чайник, два простых стакана в подстаканниках, сахарница без щипцов. Пенсне со сломанной дужкой, перевязанной шёлковой