Мукденский перелом - Арсений Громов

— Не знаю, Аскинадзе, — сказал Волков. — Никто пока не знает. Решат в марте. Раньше марта пусть твой земляк живёт, как жил, и службу несёт, как нёс. Это всё, что я ему могу честно сказать.

— Принял, ваше благородие.

Ржевский повертел в пальцах пустую серебряную рюмку, поднёс к свету фонаря, разглядывая, нет ли где новой царапины, и убрал во внутренний карман, к сердцу, где она у него и жила.

— А я вам так скажу, — заговорил он, не глядя ни на кого в отдельности. — Сведут в опытный — будем учить. Распустят — пойду в свою бригаду доживать капитаном до полковника, и горные мои трёхдюймовки будут стоять у меня в памяти, как стоят у иных бабкины иконы. Я в эту зиму, господа, понял одну вещь: дело, в которое ты руку вложил, после тебя кому-нибудь да достанется. Может, и не нам с вами его доводить. Тогда — кому-нибудь.

— Кому-нибудь, — повторил Дебогорий-Мокриевич. Первое его слово за весь стол. Сказал и снова сжал губы.

Огнев перехватил кофейник тряпицей, обновил кружки взваром. Кофейник в его руке кренился осторожно, придерживаемый там, где когда-то была ручка. Волков следил за этим движением и ничего не прибавил.

— Ваше благородие, — Огнев поставил кофейник, понизил голос, чтобы не для всего стола. — Я ведь вижу: вы из Харбина не пустой приехали. Не спрашиваю, что вам там сказали. Но если вас от нас по весне заберут — вы Дебогорию батальон сдавайте, не Аскинадзе. Аскинадзе золото, да молод; ему ещё годок при ком-нибудь походить. А Дебогорий, хоть и молчит как пень, людей держит.

Волков ничего не подтвердил и ничего не опроверг. Огнев и не ждал ответа — он сказал это, как солдат закладывает патрон впрок, не зная, понадобится ли. Расправил ус, отвернулся к печке, подбросил полено.

Стол просидели до сумерек. Снаружи смерклось рано, по-зимнему, и на проволоке пятого ряда наросла изморозь, белая в свете выставленного фонаря. Шестого ряда так и не выдумали — Волков следил, чтобы не выдумывали. Когда расходились, Ржевский задержался у выхода, придерживая полог.

— А правда, что генерал на запад собрался? — спросил он негромко. — По штабу слух идёт.

— Правда, после Рождества.

— Жаль, — Ржевский потёр переносицу. — С ним у нашей бумаги хоть рука была наверху. Без него — поглядим. — Он откинул полог, в палатку дохнуло морозом. — С праздником ещё раз, Дмитрий Алексеевич. Доживём до марта — там и узнаем, на ком всё держалось.

Двадцать восьмого декабря Волков был в Харбине к семи утра, заночевав накануне в той же безымянной гостинице. На вокзал он пришёл затемно, когда фонари ещё горели жёлто и на путях лежал нетронутый ночной снег, исчерченный к утру только следами обходчиков.

Состав на Иркутск стоял у второй платформы — длинный, с двумя классными вагонами в голове и теплушками в хвосте, под санитарным флагом. Берсенева ждала у подножки второго вагона, в той же тёплой шинельке поверх дорожного платья, с небольшим саквояжем у ноги и сундучком, который уже снесли в тамбур. Рядом с ней стояла Анна Игнатьевна — в наброшенной на плечи шинели, без шапки, с непокрытой седеющей головой, и говорила что-то коротко, по-деловому, отчего казалось, что они не прощаются, а сверяют список перед сдачей дежурства.

Волков подошёл, тронул фуражку. Анна Игнатьевна обернулась первой.

— А, господин капитан, поспели. — Она оглядела его так, как оглядывала всякого на входе в свой госпиталь, проверяя, цел ли. — Ну, я своё сказала, дальше ваше. — И, не дожидаясь ответа, пошла прочь по платформе, прямая, в съезжающей с плеча шинели, к выходу, где её ждал санитар с пустыми носилками: даже в это утро у неё где-то лежал кто-то, к кому надо было вернуться.

Они остались вдвоём у подножки. Берсенева смотрела на него спокойно; в лице её не было ничего сверх того, что бывает у человека, который давно решил и теперь только исполняет решённое.

— Вы поспели, — сказала она. — Я думала, не выберетесь второй раз за полмесяца.

— Обещал, — Волков чуть склонил голову.

— Обещали, — она чуть наклонила голову. — Дмитрий Алексеевич, я не мастерица на проводах. Скажу то, что есть, и не больше. Меня в Петербурге ждёт хирургическое отделение и работа, которой я просила полгода назад. Я еду к работе, не от вас. Это разные вещи, и я хочу, чтобы вы их не путали.

— Я не путаю, — сказал Волков. — Вы едете к работе. Это я понял ещё в шатре.

— Хорошо, — в её голосе на миг что-то дрогнуло и тут же выровнялось, как выравнивается рука на повязке. — Адрес я оставила Анне Игнатьевне и через Аввакумова пришлю, когда устроюсь. Канал тихий, письма идут долго, но доходят. Не загадывайте дальше Петербурга, Дмитрий Алексеевич. До Петербурга — целая зима. Что после — после войны посмотрим. Война, говорят, кончилась, а мне всё кажется, что у нас с вами она ещё не вся вышла.

Кондуктор прошёл вдоль состава, постукивая молоточком по буксам, и где-то в голове поезда коротко свистнул паровоз — не отправление ещё, проба пара. От теплушек тянуло угольной гарью и нагретым железом.

— Я весной, возможно, тоже буду в Петербурге, по службе, — сказал Волков. — Бумаги ещё нет, но к этому идёт.

Берсенева посмотрела на него внимательно — впервые за это утро прямо и долго, не пряча взгляда за делом.

— Тогда я не стану говорить «прощайте», — сказала она. — Скажу «до весны». Если ваша служба вас в Петербург приведёт — найдёте, где меня искать. А не приведёт — значит, я ошиблась в сроке, как ошиблась с назначением: думала, к весне, а вышло раньше. В сроках я нынче не загадываю.

Она протянула ему руку — не для поцелуя, по-докторски, ладонью, как протягивают руку через стол после дела, на котором сошлись. Волков пожал её. Рука была сухая, тёплая, с шершавинкой на подушечках от вечной карболки.

— До весны, Наталья Дмитриевна.

— До весны, — отозвалась она и взялась за поручень подножки.

Она поднялась в тамбур, обернулась с верхней ступени — не для последнего