Мукденский перелом - Арсений Громов

с минуту. Потом убрал её под журнал — туда же, к тонкой папке, не открывая ни той, ни другой. Бумага из Петербурга доходила туда, куда не доходил поезд; и работа, какая ей причиталась, у Волкова в палатке тоже была. Не громкая, не парадная — рабочая.

В палатке стало темнее. Он зажёг свечу — фитиль взялся не сразу, потянул жёлтым язычком, выровнялся. На свете тёплая жёлтая полоса легла на стол; на газету; на угол журнала.

Он подвинул к себе чистый лист и начал писать вечернюю запись по дню. День был рабочий: батальон в строю, потерь нет, сукно доставлено, газета прочитана. Своих слов в записи он не прибавлял.

Глава 21

ГАУ

Снег лёг ночью, к утру держался плотно. Иней с третьей недели октября стоял на проволоке тонкой щетиной, и Свиридов каждое утро обходил пятый ряд, пробуя натяжение под щетиной ладонью, колено за коленом. Теперь снег прикрыл щетину разом — не больше чем на полпальца, но прочно, ровный по всей линии. Колея на дороге к обозу взялась синевато-серым, и волковский сапог, ступив с порога штабной палатки, ушёл в неё бесшумно. Звука дороги не было.

Аскинадзе вышел навстречу со стороны обозной коновязи. В правой руке у него лежал казённый пакет в брезентовой обёртке.

— Ваше благородие. С полевой почтой пришло.

Волков принял пакет, потянул шнур. Под брезентом было два конверта. Один — большой, с печатью штаба тыла Маньчжурских армий и с пометой «по делу пересмотра», вторая помета — карандашом, по углу, «срочно к командиру лично, ответа в одни сутки». Второй конверт — поменьше, без печати, с надписью карандашом по верхнему правому углу: «Капитану Д. А. Волкову, командиру отдельного штурмового батальона. В собственные руки». Почерк короткий, прямой, с тем нажимом на «Д» и «А», какой Волков знал ещё по марту — по той бумаге, где Кондратенко на полях схемы Янтайского узла приписал «исполнить разумно».

Под казённым пакетом стояла печать. Под второй бумагой стояло живое имя.

Волков снял перчатку, подержал письмо на ладони. Оно было тяжелее казённого пакета, хотя по виду — тоньше.

— Разрешите уточнить, — сказал Аскинадзе. — Обозный передал — ответа на словах не ждать. Бумагой ответите сами.

— Ответа на словах не ждать, — подтвердил Волков. — Бумагу собьём к полудню. Свободны.

Казённый пакет был короткий. Командиру отдельного штурмового батальона предписывалось прибыть в Харбин к 8 ноября сего 1905 года, во вторник, к десяти часам пополуночи — в особое присутствие при штабе тыла Маньчжурских армий, для встречи с генерал-майором Кондратенко, командированным от Главного артиллерийского управления для пересмотра опытных частей и сводки боевого опыта по итогам кампании. При себе иметь: краткую ведомость состава батальона на октябрь, отдельный лист по нештатному вооружению, заметки командира по ходу учения и боевой работы — «в той мере, в какой Вы найдёте полезным к делу пересмотра». Бумагу подписал не сам генерал-майор: подписи стояли две, обе ниже его линии — за штаб тыла полковник Лесевицкий, за особое присутствие при штабе тыла — статский советник, фамилия неразборчиво. Кондратенко в бумаге был назван — но не подписан.

Волков сложил казённую и убрал в нагрудный карман.

Второе письмо он распечатал на углу стола, под керосиновой лампой. Лист был один, исписан с двух сторон неровными короткими строками, с поправками между строк.

Кондратенко писал, что в Харбин его прислали ещё в третьей декаде октября — поездом, который шёл из Петербурга десять суток вместо пяти, со стояниями на разъездах, без газет и почти без воды для умыванья. Поселился он не в гостинице и не в штабе, а на квартире у Новогородной части, в офицерском доме, при бывшей экономке артурского эшелона — Софья Ефимовна свободную комнату нашла; «без неё бы пропал, в гостиницах нынче люди в коридорах». Пересмотр частей у ГАУ — дело долгое, до нового года едва ли управятся; «работы много, ход медленный, но ход есть». О записке Волкова — на казённой бумаге ни слова; одна строка между строк, простым нажимом: «Прочитана, легла куда следовало, имеет ход». Дальше — приглашение: «прошу зайти ко мне после присутствия — не для доклада, а для рабочего разбора. Чай у нас есть, обещать в Харбине ничего больше не берусь». Подписано короче, чем в марте: «Кондратенко».

Волков сложил лист в три, убрал во внутренний карман шинели — туда же, где с октября лежали письмо его и телеграмма Рашевского. Теперь во внутреннем кармане было три бумаги.

Он постоял у стола, не садясь. С весны он знал, что записке полагается ход — не оттого, что записка хороша, а оттого, что её повёл человек. Помета «к работе», легшая в начале октября на чужой стол в Петербурге, всю первую половину осени стояла одной строкой телеграммы Рашевского — без продолжения. Сегодня продолжение пришло. Без печати. Без округлых слов. На полулисте, рукой.

Кондратенко был в Харбине.

Теперь у бумаги была рука.

К полудню Волков собрал ведомость батальона и отдельный лист по нештатному вооружению, проверил оба с Аскинадзе и с Калачёвым — Калачёв принёс книжку по сапёрной части, где у Свиридова шла своя графа по кузнечному крепежу. Лист по гранатомётам Волков переписал начисто сам, неторопливо: четыре ручных гранатомёта, мастеровых на месте — двое, боезапаса на сейчас — около ста двадцати штук на все четыре, расход в учениях с июля — сорок один. Цифра вышла мелкая, но настоящая.

Заметки по ходу учения он собирать заранее не стал. Кондратенко в письме написал: «не для доклада». Доклад у него и без того лежал в Петербурге — одиннадцать листов с весны и сентября, прочитанные.

В полдень обоз снаряжался на станцию за зимним сукном — той самой второй половиной, которую штаб тыла обещал «к Рождеству». Половина пришла на десять дней раньше срока; стачка отпустила, дорога заработала, и сукно сдвинулось с Куанчэндзы. Аскинадзе вёл наряд. Волков пристроился к обозу — той же манерой, как в начале октября: своя одиночная теплушка казённой росписи на одного офицера здесь не полагалась, поезд для него отдельно не пустят, и не надо.

С Огневым он простился у обозной коновязи. Огнев подошёл со своей всегдашней стороны — сбоку, по дуге, тенью на снегу. Поправил ус. Молча подождал, пока Волков застегнёт хлястик шинели.

— Бумага другая пошла, ваше благородие.

— Другая, — согласился Волков. — Та, что в сентябре отдавали, говорит. Не вся,