Мукденский перелом - Арсений Громов

Госпиталь стоял в кирпичном двухэтажном корпусе у северной окраины города, ближе к казармам, чем к вокзалу. Над крыльцом — деревянный навес, на навесе — пятна снега, на снегу — следы санитарного сапога, оставленные ещё вечером. Часовой при входе козырнул, не оглядывая.

— Ваше благородие — к кому?

— Госпожа Берсенева на месте?

— Ушли в третий шатёр. Будут к одиннадцати.

Третий шатёр — это была брезентовая пристройка за корпусом, где держали выздоравливающих, ждущих эвакуации. Волков пошёл в корпус, наверх, к ординаторской.

В коридоре пахло карболкой и, ниже карболки, мокрой штукатуркой. На лавке у окна сидел в шинели поверх белья молодой подпоручик и смотрел в окно так, как смотрят на железную дорогу, на которой не будет поезда; рядом, на полу, стоял дешёвый дорожный сундучок с верёвочной ручкой. Подпоручик увидел Волкова, поднялся не до конца, обозначил приветствие. Волков обозначил ответом, не задерживая.

В ординаторской Анна Игнатьевна стояла у стола с раскрытыми списками. Локти на бумаге, пальцы в чернилах, манжета подвёрнута — медицинская деловитость по утреннему чину.

— Капитан Волков, — сказала она, не отрываясь от строки, и провела карандашом по фамилии. — Доброе утро. Это вы за вашим Бубенцовым?

Волков покачал головой, и тогда она впервые отвлеклась от строки.

— Тогда о ком же?

— Ни о ком. Зашёл узнать, что у вас по эвакуации.

Анна Игнатьевна досчитала строку до конца, отложила карандаш, развернула стул и впервые посмотрела на него — спокойно, как смотрят на ровесника на работе, без церемонии.

— У нас по эвакуации — то же, что у всех. Поезда нет. Санитарные стоят в Куанчэндзы и стоять будут, пока служители не сговорятся. Тяжёлых семь, средних двадцать четыре, выписных двенадцать. Выписных уже неделю держим тут лишним грузом, потому что выписать в дорогу, которой нет, — значит выписать на улицу. У нас не хватает рук, но это не новость: у нас тут с июня не хватает рук.

— А списки? — Волков задержался у стола.

— Список утром уйдёт в Харбин, — сказала она, и улыбнулась этой формуле, как улыбаются собственному оговору, — а Харбин уйдёт сам с собой. Простите. Список лежит на столе. В Россию не уходит ничего, дороги нет.

Волков обозначил согласие. Слова были рабочие, без жалобы; о такой работе жалуются те, кто работает мало.

— Я к Наталье Дмитриевне.

— В третьем шатре, у Шумилина. Шумилин у нас плох с понедельника, и теперь хуже понедельника. Идите так, она вас обрадуется не очень — ей сейчас не до радости, но и не до огорчения.

В шатре было светлее, чем в корпусе, и потому холоднее. Брезентовый верх пропускал серый свет неровными пятнами; железная печка в углу гудела. Берсенева стояла у крайней койки, держа за запястье немолодого нижнего чина с тёмным лицом; пальцы её считали пульс. Она увидела Волкова, обозначила глазами «подождите», досчитала, выпустила руку, что-то коротко сказала санитару при койке и подошла.

Шинелька на ней была поверх госпитального передника. От холода на щеках лежал ровный лёгкий цвет; глаза были усталые, но смотрели на собеседника прямо. С прошлой их встречи прошло пять месяцев; Волков отметил, что пять месяцев пошли ей в работу, а не во вред.

— Дмитрий Алексеевич.

— Наталья Дмитриевна.

— Вы давно в Харбине?

— Третий день. Застрял.

— Все застряли. Чем могу служить?

Он подумал ответить «ничем», потому что пришёл именно ни за чем; но «ничем» в шатре, где гудела печка, звучало бы хуже, чем было.

— Я по двум делам. Первое — узнать, как у вас с эвакуацией, и не нужно ли по моему батальону чего теперь, в виду стачки. Второе — справиться, не приехал ли с последним обозом мой Бубенцов; в сентябре у меня его в строю не было, прислали из лазарета в начале месяца, потом перевели сюда с лихорадкой.

Берсенева не улыбнулась, но в глазах у неё стало чуть теплее. Это «чуть» было её обычной мерой; у других — улыбка, у Натальи Дмитриевны — четверть градуса в зрачке.

— Бубенцов выписан позавчера. Здоров. Ждёт поезда, как и все. Найдёте его, верно, в третьей казарме, при артиллерийском дворе.

— Благодарю вас, Наталья Дмитриевна.

— А по первому делу — у нас всё то же, что у Анны Игнатьевны. Поезда нет, белья не хватает, рук тоже. Если вашему батальону что нужно, скажите, я отложу. Только сразу скажу: пока стачка стоит, ничего из Харбина не возим.

— Не нужно, — сказал Волков. — Я зашёл осведомиться, чтобы знать.

Это «знать» Берсенева приняла кивком. Она была из тех, кому «знать» — слово рабочее, не лишнее.

Они постояли минуту молча. Шумилин в углу глухо застонал, не открывая глаз. Санитар обернулся к Берсеневой, и она пошла туда. Волков обозначил, что выходит, и вышел.

На крыльце он постоял немного, не закуривая. Дело его в госпитале было простое; простое дело он сделал и стоял теперь без дела, с теми же тремя днями стачки впереди. Стачка глушила движение и провод; то, что должно было идти из Петербурга в Маньчжурию и из Маньчжурии в Петербург, не шло. Бумага, отосланная им в сентябре, дошла впритык; следующая бумага, если она будет, пойдёт уже не скоро.

Он подумал, что бумага из Петербурга всегда доходит туда, куда не доходит поезд, — и это не похвала Петербургу, а особенность бумаги: ей легче, чем телу. Это была мысль рабочая, не утешительная; он её отметил и пошёл по дощатому тротуару обратно, к гостинице.

В понедельник семнадцатого октября Волков вышел из гостиницы около полудня. Утро он провёл за чисткой шашки и переписыванием в новую тетрадь старых рапортов о расходе боезапаса за сентябрь — работа не нужная сейчас, но та, какую делают, когда других дел нет, а руки требуют движения. Прибавлять к этой работе он ничего не собирался; пошёл, чтобы пройти, и взял дорогу мимо вокзала.

У вокзала было людно. Не толпа — народ собирался кучами, кучи слипались, потом расходились. На стене у телеграфной конторы стоял писарь с листом за стеклом; лист был от руки, чёрными карандашными буквами, не казённой печатью. Перед стеклом стояли человек тридцать: путейские, два железнодорожных офицера в чёрных тужурках, нижние чины из тех, что застряли при эшелонах, кучер с собственного