Мукденский перелом - Арсений Громов

Волков подписался — короткой «В.». На полях против «третьей роты» Аскинадзе у себя пометил тонкой галочкой: значит, поручик Шестов ходил с ними сам, по старой мерке корректировщика; галочка означала, что это было хорошо, но поручик не нуждался в отметке.

— Бортов, — сказал Аскинадзе ровно, не поднимая глаз. — Передаёт через Кравченко: просит, если будет время до полудня, в палатку.

Это было первое, что Бортов сказал ему лично с тринадцатого апреля.

С тринадцатого апреля было, считая на бумаге, сорок девять дней; считая по тому, как они проходили мимо, — меньше. Бортова Волков видел в строю на разводах семь раз; в санитарной на похоронах третьего мая — один раз сбоку, через две повозки, без обмена взглядом; в работе четвёртой роты — фоном, не в кадре. Кравченко с ним разговаривал, как было оговорено. Аскинадзе тоже, по своей служебной мерке, не вмешивался.

— До полудня, — сказал Волков. — Вопрос? — Кравченко не назвал. — Хорошо.

Аскинадзе вышел, не задерживая. Папка «гряда, май» под журналом уже не лежала одна. Рядом Аскинадзе завёл новую серую обложку — с заглавием шире, но пока без листов. Это было видно по тому, как он положил журнал — не на старую папку, а сбоку.

Огнев на углях двигал чайник на полпальца вглубь и обратно, как делал уже двадцать лет, когда не хотел уходить из палатки, не получив распоряжения. Распоряжения Волков ему не дал; Огнев распрямился, расправил один ус, не другой, и встал у входа.

Бортов пришёл в десять минут одиннадцатого. Кравченко с ним до палатки не дошёл; встал у крайней повозки в двадцати шагах и стоял там, не глядя в сторону палатки и не отворачиваясь, — той характерной артурской манерой, в которой человек одновременно присутствует и не вмешивается.

— Ваше благородие. Старший унтер-офицер четвёртой роты Бортов. По службе у меня к Вам — нечего. По другому — позвольте. — Позволяю.

Бортов снял фуражку, не сразу. На правом боку колодка с одним крестом и медалью «За поход» выгорела сильнее, чем выгорает за месяц янтайского солнца, — это Волков отметил про себя, не вслух. Цвет ленты казался серее, чем в апреле. Но чин на левом погоне был тот же, что был у него до тринадцатого апреля.

— Я хотел сказать одно, — сказал Бортов. — Старшинство Вы мне восстановили четырнадцатого. Записал Калачёв двадцать первого. Я не подходил, ваше благородие, оттого что не знал, в каких словах подойти. Сегодня знаю в одном.

Он посмотрел на свою фуражку — не на Волкова — и сказал:

— Поняли с Кравченко правильно.

Потом надел фуражку, отдал честь и отступил на шаг назад от стола.

— Ещё одно. Если разрешите — у меня к Курапову на санитарной просьба о Долгушине. — Какая. — Долгушин в санитарной с третьего мая. Я в апреле о нём не подумал. Сегодня хочу подумать. Если пускают помогать в разгрузке — буду по вечерам. — Курапова спросите. Он Вам ответит сам. Я ему скажу, что Вы спросили. — Так точно.

Он вышел, не оборачиваясь. У повозки Кравченко всё ещё стоял в той же мерке; Бортов прошёл мимо него, не сказав ни слова, и пошёл к четвёртой роте. Кравченко секундой позже двинулся в ту же сторону — не догоняя.

Огнев у входа палатки молчал, держа на ладони пустую жестяную кружку. На лице у него ничего не было: был день; в дне было распоряжение, выполнено; распоряжения, в котором Огневу прибавилось дело, — нет. Это был неплохой день.

Волков сел и открыл журнал.

«1 июня. Среда. Распорядок в обычном объёме. Пополнения нет. Потерь нет. Расход — на стрелковых упражнениях третьей роты, восемь обойм. Старший унтер-офицер Бортов прибыл в палатку командира батальона по личному поводу; беседы по существу службы не было. К Курапову Бортов подойдёт по своей надобности. — В.»

И ниже, тонкой простой строчкой, без украшений и без отдельной отметки: подпись Калачёва двадцать первого мая он принимает к сведению как состоявшуюся; четырнадцатое — как факт.

Иконка под левой ключицей лежала на отдельной полке, прохладная, не изменившаяся. Пятая нота не отозвалась, как не отзывалась с восемнадцатого мая. Под правой ключицей — там, где давно не было ничего, — тоже не отозвалось. Это было правильно. В одной маленькой работе одного маленького дня — не должно было.

Свиридов прошёл к четвёртому ряду в одиннадцать. Между третьим и четвёртым у него с конца мая стояли двое с парами тяжёлых ножниц; у одного из этих двух парный комплект работы был не свой, а артурский — тот самый, ерёминский, с переделанной отвёрткой под японские тонкие болты. С тем же артурским ноготком в металле, который не путать ни с одной другой меткой.

— Если позволите, — сказал Свиридов, остановившись у палатки в полдень. — К пятнице ставлю весь четвёртый. Колья я — вчера ещё считал — мне пары не хватает. Если у штаба есть лишние — попрошу через Аскинадзе.

— Просите. Что с инструментом. — Ерёминский у меня на третьем. Я его не отдавал к Огневу с понедельника, оттого что у нас на третьем тонкий японский болт пошёл — два места. Сегодня кончу. — Кончите — вернёте Огневу. — Так точно.

Свиридов отступил, и на его серых, степных глазах ничего особенного не было. Возврат отвёртки решался не раньше пятницы, не позже четверга, и Свиридов знал, что Волкову в этом нужно было не возвращение по графику, а простое положение, в котором вещь у того, кому она нужна сейчас, и вернётся к тому, кому она нужна потом.

К полудню день стал тёплым. Гаолян на южной стороне второй кухни поднялся уже выше колена — там, где сел Волков на тот же камень, что двадцать пятого апреля и тридцать первого мая, и где тогда камень был только что прогретый, а сегодня уже держал в себе вчерашнюю жару. На дороге к мосту обоз шёл в две колеи; третий день поезда из Янтая шли без задержек.

Внутри у него считалось так. Первый июньский день начинался не как пауза перед следующим ударом, а как сам способ работы этого месяца. Что-то этим способом будет делаться; что-то — нет. До Портсмута оставалось около